Бертольд Брехт

 

Трехгрошовый роман

1934

 
  
 
  

ПРИСТАНИЩЕ


Вот и взял то, что дали ему, человек,

Но сказал, ибо был с головой:

"За что вы даете мне хлеб и ночлег?

Горе мне! Что будет со мной?"

Из старинной ирландской баллады

"Гибель господина Эйгино"

Солдат по имени Джордж Фьюкумби был во время англо-бурской войны ранен

в ногу, вследствие чего в кейптаунском госпитале ему ампутировали голень. По

возвращении в Лондон он получил семьдесят пять фунтов пособия, причем с него

взяли подписку, что он не имеет больше никаких претензий к государству. Эти

семьдесят пять фунтов он вложил в маленькую харчевню в Ньюгете, которая, как

явствовало из исписанных карандашом и заляпанных пивом счетных книг,

приносила не менее сорока шиллингов прибыли.

Однако, въехав в крохотную каморку при харчевне и поторговав несколько

недель с помощью одной старухи, он убедился, что нога его, в общем, не

окупилась: прибыль была значительно ниже сорока шиллингов, несмотря на то,

что солдат старался всячески угождать своим клиентам. Вскоре выяснилось, что

за последнее время в квартале производились строительные работы, так что

основными посетителями харчевни были каменщики. Теперь же строительные

работы закончились, а вместе с ними исчезла и богатая клиентура. Новый

владелец, как ему потом сказали, мог бы без труда установить это по книгам,

так как доход в будни, вопреки всем законам трактирного промысла, превышал

доход в праздничные дни, но наш солдат до сей поры имел дело с подобными

заведениями только в качестве потребителя, а не хозяина. Он еле-еле протянул

четыре месяца, из которых у него очень много времени ушло на розыски

прежнего владельца, а затем очутился на улице без всяких средств к

существованию.

Некоторое время он ютился у одной молодой солдатки и, покуда она

хозяйничала в своей лавке, рассказывал ее детишкам о войне. А потом муж

написал ей, что едет домой на побывку, и она поторопилась отвязаться от

солдата, с которым, как это нередко водится, в тесных квартирах, она тем

временем сошлась. Он еще несколько дней проторчал у нее, но в конце концов

все-таки принужден был убраться, наведался к ней еще несколько раз, когда

муж был уже дома, иногда у нее закусывал, падал все ниже и ниже и утонул

наконец в бесконечном потоке тех жалких созданий, которых голод день и ночь

гонит по улицам столицы мира.

Однажды утром он стоял на одном из мостов через Темзу, Он уже два дня

не ел как следует, ибо те завсегдатаи кабаков, к которым он обращался в

старом своем солдатском мундире, заказывали для него напитки, но не еду. Не

будь на нем мундира, они бы и не поили его - для этого он", собственно, его

и надевал.

Теперь он опять был в штатском, как в бытность свою кабатчиком. Ибо он

решил просить милостыню и ему было стыдно. Он стыдился не своей

простреленной ноги и не того, что купил нерентабельное предприятие, - ему

было стыдно, что обстоятельства принуждают его клянчить деньги у совершенно

чужих людей. Он считал, что никто никому ничего не должен.

Нищенство оказалось трудным делом. Это была подходящая профессия для

тех, кто никогда ничему не учился, одг нако и эту профессию, по-видимому,

нужно было изучать. Он обращался по очереди ко многим прохожим, но сохранял

при этом высокомерное выражение лица и старался не загораживать им дороги.

Кроме того, он изъяснялся относительно длинными фразами, которые успевал

закончить лишь тогда, когда прохожего уже и в помине не было; к тому же он

не протягивал руку. И в итоге, после того как он не менее пяти раз подверг

себя унижению, едва ли кто из прохожих заметил, что у него просили подаяние.

Впрочем, кое-кто это заметил, ибо внезапно за спиной у Фьюкумби чей-то

хриплый голос произнес: "А ну, катись отсюда, сукин сын!" Чувствуя свою

вину, он даже не оглянулся. Он просто пошел дальше, втянув голову в плечи.

Пройдя сотню шагов, он осмелился обернуться и увидел двух оборванцев самого

скверного пошиба, глядевших ему вслед. Он заковылял прочь; они последовали

за ним.

Только пройдя несколько улиц, он потерял их из виду.

На следующий день, когда он бродил около доков, время от времени

повергая разных простолюдинов в изумление своими попытками заговорить с

ними, кто-то внезапно ударил его по спине. Одновременно ударивший сунул ему

что-то в карман. Обернувшись, солдат не увидел никого; из кармана же он

извлек смятую в комок и невероятно измаранную карточку, на которой значился

адрес фирмы: "Дж.Дж. Пичем, Олд Оук-стрит, 7". Снизу было приписано

карандашом: " Если тибедорок твой нюилет, тагдапо этому адрнсу". Приписанное

было дважды подчеркнуто. Фьюкумби постепенно уразумел, что эти нападения

имеют какое-то касательство к его нищенству. Он не испытывал, однако, ни

малейшего желания идти на Олд Оук-стрит.

Под вечер у какой-то пивной с ним заговорил нищий, в котором он узнал

одного из вчерашних своих преследователей. Сегодня он казался более

снисходительным. Он был еще молод и обладал, а сущности, недурной

наружностью. Он схватил Фьюкумби за рукав и потащил за собой.

- А ну-ка, сукин сын, - начал он дружелюбно и совершенно спокойным

тоном, - покажи твой номер.

- Какой такой номер? - спросил солдат.

Идя с ним бок о бок, все так же дружелюбно, но ни на мгновение не

выпуская его из виду, молодой человек объяснил ему на языке соответствующих

общественных слоев, что его новая профессия так же регламентирована, как и

всякая другая, а может быть, даже и еще строже; что он, Да будет ему

известно, находится не в какой-нибудь дикой, покинутой цивилизованными

людьми глуши, но в большом и благоустроенном городе, столице мира. Для того

чтобы заниматься этим новым для него ремеслом, ему необходимо иметь номер,

своего рода патент, каковой он может получить там-то и там-то, - разумеется,

не бесплатно, -на Олд Оук-стрит находится фирма, где ему следует

зарегистрироваться надлежащим образом.

Фьюкумби выслушал его, не задав ни одного вопроса. Потом ответил столь

же дружелюбно, - они шли по людной улице, - что он душевно рад, что

существует подобное объединение, как, скажем, у каменщиков или цирюльников,

но он лично предпочитает действовать как ему заблагорассудится: он и так уж

всю свою жизнь выполнял чужие предписания в гораздо большей мере, чем ему

хотелось бы, доказательством чему может служить его деревянная нога.

Засим он подал на прощание руку своему спутнику, внимавшему ему с такой

миной, словно он слушал чрезвычайно интересное рассуждение многоопытного

человека, с которым, к сожалению, нельзя полностью согласиться, и тот,

смеясь, хлопнул его по плечу, как старого приятеля, и перешел на другую

сторону улицы. Фьюкумби его смех не понравился.

Положение его с каждым днем становилось все хуже.

Как выяснилось, для того чтобы более или менее регулярно получать

милостыню, необходимо было иметь постоянное место (места бывали хорошие и

плохие), а он его не имел. Его отовсюду гнали. Как устраиваются другие, он

не знал. Почему-то все имели гораздо более жалкий вид, чем он. Одеты они

были в настоящие лохмотья, из которых торчали кости (впоследствии он узнал,

что в определенных кругах одежда, не позволяющая разглядеть те или иные

части голого тела, уподобляется витрине, заклеенной бумагой). Физическое их

состояние также было гораздо хуже, чем у него: увечья многочисленней и

серьезней. Многие сидели без подстилки, прямо на холодной земле, внушая

прохожему твердую уверенность, что нищий неминуемо схватит какую-нибудь

болезнь. Фьюкумби охотно уселся бы на холодную землю, если бы ему позволили.

Но этим жутким правом пользовались, очевидно, не все. Полицейские и нищие то

и дело гнали его прочь.

В результате всех этих испытаний он простудился и бродил по городу,

трясясь от озноба и ощущая покалывание в груди.

Однажды вечером он вновь встретился с молодым нищим, который тотчас же

последовал за ним. Двумя кварталами дальше к первому нищему присоединился

второй. Фьюкумби пустился бежать - они побежали следом.

Он сворачивал из переулка в переулок, пытаясь избавиться от них, и уже

думал, что это ему удалось, как вдруг они выросли перед ним на перекрестке

и, прежде чем он успел их как следует рассмотреть, принялись избивать его

палками. Один из них даже упал на мостовую и дернул Фьюкумби за деревяшку

так, что тот грохнулся затылком. В ту же минуту они оставили его в покое и

убежали - из-за угла появился полицейский.

Фьюкумби решил было, что полицейский сию же минуту заберет его, как

вдруг из ближайших ворот выкатился на тележке третий нищий и возбужденно

указал на бегущих, пытаясь клохчущим голосом объяснить что-то полицейскому.

Когда Фьюкумби, поднятый полицейским и получивший от него тумака в спину,

потрусил дальше, нищий последовал за ним, обеими руками направляя свою

железную тележку.

У него, очевидно, не было ног.

На следующем перекрестке безногий ухватил Фьюкумби за штанину. Они

находились в самой грязной части города, улицы были тут не шире

человеческого роста, рядом зияли низкие ворота, ведущие в какой-то темный

двор.

- Сюда! - хрипло приказал калека.

Наехав своей колесницей, снабженной сбоку стальным рычагом, на

ослабевшего от голода Фьюкумби, он ловко загнал его во двор, имевший не

более трех метров в поперечнике. И, прежде чем ошеломленный солдат успел

оглядеться, калека - пожилой мужчина с огромным подбородком - выкарабкался,

точно обезьяна, из своей тележки и, оказавшись обладателем пары здоровых

ног, ринулся на него.

Он был по крайней мере на голову выше Фьюкумби, и руки у него были как

у орангутанга.

- Скидывай куртку! - крикнул он. - Докажи в открытом, честном бою, что

ты более меня достоин занимать то доходное место, которого мы оба

добиваемся. "Дорогу способнейшему!" и "Горе побежденному!" - вот мой девиз.

Таким образом, я служу благу всего человечества в целом, ибо тем самым

только дельные и способные возвышаются и становятся обладателями всего

прекрасного на земле. Но не вздумай пользоваться запрещенными приемами, не

бей ниже пояса и по затылку и не прибегай к помощи колен. Бой будет признан

действительным, только если мы не станем отступать от правил Британского

союза боксеров!

Схватка была непродолжительной. Физически и нравственно разбитый,

Фьюкумби поплелся за стариком.

Об Олд Оук-стрит больше не было речи.

В течение недели он находился в подчинении у старика, который заставил

его стоять, снова в солдатском мундире, на одном и том же перекрестке, а по

вечерам, когда они производили расчет, кормил его.

Заработок его все время оставался на очень низком уровне. Он

беспрекословно сдавал деньги старику и зачастую даже не знал, хватит ли этих

нескольких грошей на жареную селедку и чашку скверного виски, из которых

состоял его обед. Старик, чьи увечья выглядели страшнее, а в

действительности не существовали вовсе, зарабатывал несравненно больше его.

Со временем солдат убедился, что его шеф умышленно ставит его на мосту

против себя, чтобы никто другой не занял этого места, главным источником

дохода были люди, всегда проходившие здесь в предобеденное время либо же

утром, по дороге на службу, и вечером, когда они возвращались домой. Они

давали только по разу и, как правило, ходили всегда по одной стороне, но все

же время от времени изменяли этому обыкновению. На них ни в коем случае

нельзя было надеяться.

Фьюкумби понимал, что занятое им положение - некоторый шаг вперед, но

что это еще далеко не то, что нужно.

По истечении недели у старика, по-видимому, возникли из-за него трения

с таинственной компанией на Олд Оукстрит. Трое или четверо нищих напали на

них, когда они ранним утром выбирались из своего логова - заброшенного сарая

в порту, и потащили их из улицы в улицу в дом, где помещалась маленькая,

невероятно загаженная лавчонка под вывеской "Музыкальные инструменты".

За источенным червями прилавком стояли двое мужчин. Один из них,

маленький, тощий, с будничным лицом, без пиджака, в некогда черном жилете и

таких же брюках, повернулся к витрине, сдвинув на затылок продавленный

котелок, засунув руки в карманы, и глядел в утреннюю муть. Он не обернулся и

ни одним движением не выказал интереса к вошедшим. Другой был толст, с лицом

красным как рак, и выглядел, пожалуй, еще более буднично.

- Доброе утро, господин Смизи, - с явной насмешкой приветствовал он

старика и, распахнув обитую жестью дверь, прошел, не пропустив его вперед, в

соседнее помещение.

Старик растерянно поглядел по сторонам, а потом последовал за ним под

конвоем доставивших его людей. Лицо его стало серым.

Фьюкумби, никем, казалось, не замеченный, остался в тесной лавке. На

стене висело несколько музыкальных инструментов - старые, помятые трубы,

скрипки без струн, несколько облезлых шарманок. Предприятие это, по всей

видимости, не процветало, инструменты были покрыты толстым слоем пыли.

Впоследствии Фьюкумби довелось узнать, что эти семь-восемь музыкальных

древностей не играли здесь особо важной роли. Точно так же и узкий, в два

окна, фасад дома давал весьма неполное представление о размерах скрывавшихся

за ним построек. Прилавок с дряхлым выдвижным ящиком для денег тоже мало о

чем говорил.

В этом старинном подворье, охватывавшем три весьма вместительных дома с

двумя дворами, помещались портняжная мастерская, где работали шесть девиц, и

сапожная мастерская с таким же количеством первоклассных мастеров. И, что

самое главное, где-то тут же находилась картотека, содержавшая не менее

шести тысяч имен мужчин и женщин, которым была оказана честь работать на эту

фирму.

Солдат не сразу сообразил, каково назначение этого своеобразного и

подозрительного предприятия; ему понадобилось на это несколько недель. Но он

был до такой степени измучен, что сразу понял: для него будет истинным

счастьем вступить в эту большую, таинственную и могущественную организацию.

Господин Смизи, первый работодатель Фьюкумби, в это утро больше не

появлялся, и Фьюкумби видел его впоследствии всего лишь два-три раза, да и

то издали.

Через некоторое время толстяк крикнул в лавку, чуть приоткрыв обитую

жестью дверь:

- У него настоящая деревяшка!

Низенький - очевидно, хозяин - подошел к Фьюкумби и быстрым движением

задрал ему штанину, чтобы осмотреть деревяшку. Потом, опять засунув руки в

карманы, он вернулся к окну, поглядел на улицу и тихо сказал:

- Что вы умеете делать?

- Ничего, - так же тихо ответил солдат. - Я прошу милостыню.

- Это всякому хочется, - сказал низенький насмешливо, даже не глядя на

него. - У вас деревянная нога. И оттого, что у вас деревянная нога, вы

просите милостыню? Ах! Вы возложили вашу ногу на алтарь отечества? Тем хуже

для вас! Это может случиться со всяким? Несомненно! (За исключением военного

министра.) Когда у человека нет ноги, ему остается рассчитывать только на

своего ближнего? Бесспорно! Но точно так же бесспорно, что люди неохотно

дают милостыню! Войны - исключительный случай. Если происходит

землетрясение, в этом никто не виноват. Точно мы не знаем, что за

непотребство патриотизм господ патриотов. Сначала они идут на войну

добровольцами, а потом, чуть только недосчитаются ноги, куда девался весь их

патриотизм! Не говоря уже о тех бесчисленных случаях, когда какой-нибудь

кучер пивного фургона, лишившийся ноги на самой будничной работе, ну хотя бы

при доставке пивных бочек, начинает нести околесицу о каких-то сражениях. А

главное: воевать за родину оттого-то и считается почетным делом, таких

храбрецов оттого-то и осыпают почестями и благодарностями, что в результате

у человека оттяпывают ногу! Если бы не этот небольшой риск... Ну, ладно,

этот, большой риск... то чего ради вся нация стала бы рассыпаться в

благодарностях? В сущности говоря, вы агитируете против войны, - не

вздумайте этого отрицать. Тем, что вы топчетесь у всех на виду и даже не

пытаетесь скрыть свой обрубок, вы как бы говорите: "Ах, что за страшная вещь

война! На войне люди теряют ноги!" Стыдитесь, сударь! Войны столь же

необходимы, сколь и ужасны. Можем ли мы допустить, чтобы у нас отняли все,

что у нас есть? Можем ли мы допустить, чтобы на нашем британском острове

хозяйничали чужеземцы, враги? Уж не хотите ли вы жить среди врагов? Вот

видите, вы этого не хотите! Словом, вы не должны торговать вашим убожеством,

мой друг. У вас нет для этого данных...

Произнеся эту тираду, он прошел мимо солдата, даже не взглянув на него,

и скрылся в конторе за обитой жестью дверью. Вместо него появился толстяк и

повел Фьюкумби - только из снисхождения к его ноге, как он пояснил, - через

один двор в другой и там поручил ему ходить за собаками.

В дальнейшем солдат дни и ночи околачивался на дворе и ходил за

собаками - поводырями слепцов. Их было тут довольно много, но подобраны они

были не по степени пригодности к вождению слепцов (этих несчастных набралось

бы тут не более пяти человек), а совсем по иным признакам, главным образом

по тому, в какой мере они способны возбуждать сострадание, иными словами -

достаточно ли у них жалкий вид, что, впрочем, частично зависело и от

питания. У них был до крайности жалкий вид.

Если бы уполномоченный по переписи народонаселения спросил Фьюкумби,

какова его профессия, тот бы наверняка смутился, и не только из боязни

обратить на себя внимание полиции. Едва ли он назвал бы себя нищим. Он

служил в предприятии, снабжающем уличных попрошаек орудиями производства.

Больше не было сделано ни одной попытки превратить его в более или

менее сносного нищего. Местные специалисты с первого взгляда установили, что

он к этому делу не приспособлен. Ему повезло. Он не обладал ни одним из тех

качеств, которые создают нищего, зато обладал тем, чем немногие тут могли

похвастать, - настоящей деревянной ногой, - и этого было достаточно, чтобы

он получил постоянное место.

Время от времени его вызывали в лавку и предлагали ему предъявить

деревяшку представителю ближайшего полицейского участка. Для этого, правда,

вовсе не требовалось, чтобы она была настоящей в такой степени, в какой она,

к сожалению, была. Полицейский едва смотрел на нее. Почти всякий раз в лавке

случайно оказывалась девица Полли Пичем, дочь хозяина, умевшая обходиться с

представителями власти.

В общем и целом бывший солдат прожил еще отпущенные ему судьбой полгода

среди собак, после чего ему пришлось при весьма необычных обстоятельствах

распроститься со своей неуютной жизнью, повиснув в петле под рукоплескания

огромной толпы.

Маленький человек, которого он увидел подле витрины в первый день

своего пребывания в этом интересном доме, был господин Джонатан Джеремия

Пичем.

Книга первая

ЛЮБОВЬ И ЗАМУЖЕСТВО ПОЛЛИ ПИЧЕМ


Когда я, как ты, невинной девчонкой была,

Я любила мечтать иногда,

Что и ко мне придет кто-то, -

Как быть, что делать мне тогда?

Пускай богат он,

Пускай красив он,

Пусть и в будни чисто одет.

Пускай умеет он дамам тонко льстить -

Я все же отвечу: "Нет!"

Надо быть холодной, точно лед,

Неприступной, как гранит.

Пусть сияет ночью над рекой луна,

Пусть нетерпеливо в берег бьет волна,

Он меня не соблазнит.

Ах, нельзя ж в постель ложиться с каждым!

Бессердечной надо быть в ответ.

А не то потом заплачешь не однажды!

Ах, всем надо говорить лишь: "Нет!"

Мой первый поклонник из Кента был.

Он был, как атлет, силен.

Второй был шкипер, а третий был мальчик

И в меня безумно влюблен.

Богаты были все,

Красивы были все,

И в будни был каждый чисто одет.

Все они умели дамам тонко льстить,

И все ж я ответила: "Нет!"

Я была холодной, точно лед,

Неприступной, как металл.

Нам сияла ночью над рекой луна,

Била с нетерпеньем в берег наш волна,

Но никто твердыни не взял.

Ах, нельзя ж в постель ложиться с каждым!

Бессердечной я была в ответ.

Чтоб потом не плакать не однажды,

Говорить всем надо только: "Нет!"

Но вот пришел ко мне некто,

И он ни о чем не просил,

Он повесил молча шляпу на гвоздь в углу моей спальни,

И сразу лишилась я сил.

Хоть и не был он богат,

Хоть и не был он красив,

Очень грязно и в воскресенье одет,

Хоть и не умел он дамам тонко льстить, -

Ему не сказала я: "Нет!"

Не смогла я быть холодной, как лед.

Неприступной, как скала.

Ах, сияла ночью над рекой луна.

Ах, призывно билась в берег наш волна,

Отказать ему я не могла.

Наконец я утолила жажду.

О, нельзя же бессердечной быть в ответ,

И от счастья я рыдала не однажды

И ни разу не сказала: "Нет!"

"Песенка Полли Ничем"

ГЛАВА ПЕРВАЯ


ДРУГ НИЩЕГО


Во имя борьбы с растущей человеческой черствостью негоциант Дж. Дж.

Пичем открыл лавку, в которой самые убогие из убогих имели возможность

приобрести внешний вид, способный тронуть все более ожесточающиеся сердца.

Сначала он занимался исключительно продажей подержанных музыкальных

инструментов, которые покупались или брались напрокат нищими или уличными

певцами, потом, ввиду крайней недостаточности доходов, он стал приходским

попечителем о бедных и таким образом получил возможность изучить положение

неимущих слоев населения. Способы применения его инструментов нищими - вот

что впервые заставило его задуматься.

Всем известно, что люди пользуются этими инструментами для того, чтобы

тронуть сердца, а это, право же, не так легко. Чем состоятельней человек,

тем обычно труднее ему растрогаться. Он готов заплатить любую цену за билет

на концерт, который сулит ему долгожданное душевное волнение. Но и у менее

состоятельного человека всегда найдется лишний грош, который он охотно

истратит, чтобы расшевелить свое очерствевшее в борьбе за существование

сердце той или иной незатейливой мелодией.

Однако Джонатан Джеремия Пичем все чаще становился жертвой

неаккуратности своих клиентов, задерживающих платежи за прокат старых

шарманок. Как сказано выше, есть вещи (очень, правда, немногие), кои еще

могут потрясти современного человека, но скверно то, что при повторном

применении они перестают действовать, ибо человек обладает страшной

способностью становиться по собственному желанию бесчувственным, стоит ему

только обнаружить вредные для себя последствия своей, чувствительности. Так,

например, человек, увидев на углу другого человека с культяпкой вместо руки,

в первый раз готов с перепугу отвалить ему двухпенсовую монету, в следующий

раз он пожертвует не больше полпенни, а в третий - совершенно хладнокровно

передаст его в руки полиции-

Пичем начал с малого.

В течение некоторого времени он поддерживал своими советами нескольких

нищих - одноруких, слепых, очень, дряхлых на вид. Он выискивал для них

рабочие места, где подают, ибо подают не всюду и не во всякое время. Так,

например, оказалось, что играть на музыкальных инструмент тах менее выгодно,

чем охотиться июньскими ночами за парочками на садовых скамейках. Парочки

платили гораздо охотнее.

Нищие, доверившие свою судьбу Пияему, вскоре стали лучше зарабатывать.

Опт с готовностью соглашались отчислять ему за труды некоторый процент cw

своих доходов.

Окрепнув, он продолжал изучать дало.

Сравнительно быстро он, постиг; что убогая внешность естественного

происхождения производит гораздо меньше впечатления, чем внешность,

созданная двумя-тремя умелыми, штрихами. Однорукий не всегда обладает

способностью вызывать жалость своим убожеством. С другой стороны, более

одаренным зачастую недостает культяпки. Тут требуется вмешательство.

Пичем сфабриковал несколько искусственных увечий, как, например,

раздавленные конечности,, иначе говоря, руки и ноги, явно пострадавшие от

несчастного случая. Это новшество имело оглушительный утех.

Вскоре он уже имел возможность открыть- небольшую мастерскую для

изготовления подобных конечностей.

Некоторые лавочники, в особенности владельцы гастрономических и модных

магазинов, но также и обыкновенные мясники, охотно платили небольшую- дань

нищему, выставлявшему напоказ у их порога свои жуткие увечья, лишь бы он

ушел. Отсюда один только шаг к следующей ступени - гораздо более высоким

платежам за то, чтобы нищие дежурили у дверей конкурента. Мелкие торговцы

отчаянно боролись за существование.

Когда картотека Пичема, Друга нищих, как он себя именовал, расширилась,

оказалось возможным закрепить отдельные районы за определенными нищими.

Чужаков удаляли, прибегая в случае надобности к насильственным мерам. С

этого, собственно, и начался подлинный расцвет предприятия Пичема.

Однако он не почил на лаврах. Он неустанно поднимал квалификацию своих

людей, В специальных помещениях его торгового дома, к тому временя

значительно разросшегося, нищие, все более превращавшиеся в служащих, после

всесторонней проверки их способностей обучались профессиональному дрожанию,

повадкам слепцов и т, п. Пичем не терпел застоя.

Были выработаны основные типы человеческого убожества: жертва

прогресса, жертва войны, жертва индустриального подъема. Они учились трогать

сердца, наводить на размышления, быть назойливыми. Людей, разумеется,

невозможно довести до того, чтобы они отказались от своих доходов, но весьма

часто они по слабости душевной бывают не прочь замести следы.

После двадцати пяти лет неустанной деятельности Пичем стал владельцем

трех собственных домов я цветущего предприятия.

ПЕРСИК ЦВЕТЕТ


Дом_а_, где была расположена своеобразная фабрика господина Джонатана

Джеремии Пичема, имели много помещений. Среди них была и маленькая,

окрашенная в розовый цвет, спаленка девицы Полли Пичем. Дом из четырех

крошечных окошек выходили на улицу, два других - в один из дворов, прямо на

деревянную галерею, тянувшуюся вдоль стены дома, так что эти окна

приходилось закрывать от нескромных взоров полотняными занавесками.

Открывали их только в самые жаркие летние ночи, чтобы проветрить комнату, в

которой было нестерпимо душно. Спальня Полли была на третьем этаже, под

самой крышей.

Девицу Пичем называли в околотке не иначе, как Персиком. У нее была

очень красивая кожа.

Когда ей минуло четырнадцать лет, ей отвели эту комнатку на третьем

этаже; злые языки говорили - для того, чтобы она не слишком часто

сталкивалась с матерью, которая никак не могла побороть в себе склонность к

спиртным напиткам. С этого возраста ее и стали называть барышней и допускали

в особых случаях в лавку - в частности, когда там бывал Мичгинз из

полицейского участка. Сначала она, возможно, была еще несколько молода для

такой роли, но, как сказано выше, она отличалась красотой.

В прочие помещения - портняжную и шорную мастерские - она заглядывала

очень редко. Ее отец предпочитал, чтобы она ходила в церковь, а не в его

мастерские. Так или иначе, она была с ними знакома и не видела в них ничего

особенного.

Лавка музыкальных инструментов переживала тогда пору расцвета, и кругом

говорили, что, если бы не Полли, толстый Мичгинз в гораздо большей мере

заинтересовался бы этой лавкой: что-то уж очень много народу посещало ее ра-

ди нескольких инструментов.

Джонатан Джеремия Пичем был, правда, почетным попечителем о бедных в

трех приходах, но бедняки ходили к нему неохотно: для этого они были слишком

бедны. Пичем был невысокого мнения о нищенстве, если этим ремеслом

занимались не под его руководством и не профессионально.

Вполне естественно, впрочем, что Персик прилагала некоторые старания,

чтобы понравиться толстяку Мичгинзу, ибо в конечном счете все делалось ради

нее. Отец часто говорил в ее присутствии: "Если бы не ребенок, я бы ни одной

минуты не жил этой собачьей жизнью. Уж, во всяком случае, не ради тебя,

Эмма. Не для того, чтобы ты напивалась до потери сознания, Эмма!"

Эммой звали госпожу Пичем, и когда ее супруг в подобных выражениях

высказывал недовольство ее невинными привычками, она обычно отвечала:

- Если бы наш брак доставлял мне какие-нибудь другие радости, я бы и

капли в рот не брала. Я могу перестать хоть сегодня.

Детям часто приходится слышать такие фразы, и они производят на них

известное впечатление.

Не следует, однако, думать, что Персику сознательно прививалось это -

хотя бы и самое невинное - умение угодить Мичгинзу или кому-нибудь другому.

Напротив! Она не могла бы припомнить ни одного случая в своей юной жизни,

когда бы она купалась в корыте без ночной рубашки (окна прачечной всякий раз

завешивались). Господин Пичем был против того, чтобы его дочь любовалась

своей красивой кожей.

Кроме того, господин Пичем и на пять минут не отпускал ее из

родительского дома без провожатого. Она ходила в школу, как все прочие дети.

Но домой ее постоянно отводил Сэм.

- Твоя дочь - это сплошная чувственность и больше ничего! - сказал

как-то господин Пичем своей супруге, застав Полли в тот момент, когда она

вешала на стену в своей комнате вырезанную из газеты фотографию какого-то

актера. При этом мнении он остался на долгие годы.

Госпожа Пичем держалась иных взглядов на чувственность - тут

сказывалась горечь разочарований. Когда ее дочери пошел девятнадцатый год,

она стала водить ее по воскресеньям вечером в "Каракатицу". Это был отель с

почтенной репутацией; к нему примыкал небольшой садик с тремя искривленными

каштановыми деревьями. Там воскресными вечерами играл духовой оркестр.

Молодежь танцевала - разумеется, в высшей степени благопристойно, - а мамаши

сидели со своим вязаньем вдоль садовой ограды.

Такая девица, как Полли Пичем, не могла остаться там незамеченной. У

нее завелось множество поклонников; о двоих стоило серьезно подумать.

Господин Бекет появился первым, но господин Смайлз был приятней. Тем не

менее шансы господина Бекета возросли именно с появлением господина Смайлза

и благодаря ему.

Господин Бекет был коренастый сорокалетний крепыш с головой в форме

редьки. Он носил гетры на пуговицах и почти никогда не выпускал из рук

необыкновенно толстой трости. Цвет лица у него был нездоровый; его нельзя

было даже сравнивать со Смайлзом, который был гораздо моложе и отличался

здоровым цветом лица, свойственным молодым людям, занимающимся гребным

спортом на Темзе. Зато Бекет был коммерсантом, а Смайлз лишь писцом в

адвокатской конторе, и поэтому господин Бекет внушал госпоже Пичем гораздо

больше доверия. Молодым людям вроде Смайлза незнакомо чувство

ответственности, они обычно живут сегодняшним днем, отдаваясь на волю своих

страстей. Какой смысл подобной голытьбе обременять себя какими-либо

обязательствами ради укрепления своего доброго имени?! Что им доброе имяР!

Этой весной Персик посещала вечернюю школу домашнего хозяйства. По

дороге домой она частенько встречала Смайлза. Он увлекал девушку в ниши

домов и болтал с ней, упершись ладонями вытянутых рук в стену, справа и

слева от нее. Он рассчитывал главным образом на источаемый им запах

различных эссенций и даже не очень старался.

С тех пор как госпожа Пичем стала кое-что подозревать, она раз в месяц

тщательней обыкновенного просматривала белье дочери и всеми способами

выказывала предпочтение господину Бекету. Господин Бекет был лесоторговец,

мужчина строгих правил. Энергично поощряемый госпожой Пичем, он не только

внешне выдвинулся на первое место. Притягательной силе красивого мужчины он

мог противопоставить не менее соблазнительные достоинства мужчины хорошо

обеспеченного.

Во время танцев вызывало удивление, что этот лесоторговец умеет так

обнимать свою даму за бедра. Как видно, именно в этом благопристойном,

одобренном матерью романе таились заманчивые бездны. Тем не менее господин

Бекет долго не решался перейти границы этих освященных обществом вольностей.

Господину же Смайлзу он уступал прежде всего в том, что, будучи весьма

обременен делами, не имел столько свободного времени, сколько его соперник.

Он не всегда мог отлучаться.

Однако от господина Бекета не укрылось, что Пичемы имеют в отношении

него серьезные намерения. К счастью, он меньше чем кто-либо имел основания

уклоняться от настоящего брака. Он пригласил госпожу Пичем и ее дочь на

небольшой пикник, каковой и состоялся на Темзе в ближайшее воскресное утро.

Пикник чуть было не расстроился, так как в субботу, около пяти часов вечера

господин Пичем вернулся домой в самом плачевном состоянии, жалобным голосом

попросил ромашки, сразу же повалился на кровать и приказал жене положить ему

на живот завернутый в горячее влажное полотенце кирпич.

Он не так давно впутался в одно предприятие, лежавшее в стороне от

привычных для него дел: это были какие-то транспортные суда. Положение вещей

было, судя по всему, неблагоприятно, а волнения обычно отражались на

состоянии его желудка. Однако в воскресенье утром он, хоть и мучимый

приступами боли, все же пошел с женой и дочерью в церковь, а затем

отправился на деловое совещание. Дамам повезло: у него, как видно, были

серьезные неприятности.

Для пикника господин Бекет, явившийся в белом костюме, взял напрокат

кеб. Это была изящная двухместная коляска на двух больших колесах. Кучер

сидел сзади на высоких козлах. Лесоторговец с большим трудом отыскал столь

невместительный экипаж.

По дороге туда госпожа Пичем втиснулась между Бекетом и Полли, но когда

они уселись на травке, из корзины, которой тоже нашлось место в ногах у трех

седоков, вслед за яйцами, бутербродами с ветчиной и цыплятами были извлечены

три бутылки ликера, и в результате господину Бекету удалось на обратном пути

устроиться подле девушки.

Шел мелкий дождик: шерстяного пледа, в который они кутались, не хватало

на троих, и госпожа Пичем басом подгоняла кучера, ибо время подходило уже к

двум часам.

У "Каракатицы" дамы поспешно попрощались, ни о чем дальнейшем не

условившись. Раскланиваясь, лесоторговец стоял у своего кеба в той же позе,

что и в начале прогулки, с той только разницей, что на его голую макушку

капал; дождь; но это был уже не тот человек. На следующей неде-", ле он,

делец, чье время было дороже денег, все вечера, кроме четверга, просидел в

"Каракатице"; как-то он даже при^ шел дважды за один вечер. А госпожа Пичем

три раза видела его в течение одного дня на Олд Оук-стрит: он стоял,

опершись спиной на свою тяжелую трость и придерживая ее обеими руками. На

самом же деле он даже еще чаще того созерцал вывеску "Музыкальные

инструменты".

Он изучал дом.

Поджидая Полли, он внимательно наблюдал жизнь этой диковинной лавки. Он

видел, как в дверь входили нормальные люди, а оттуда выкатывались на

низеньких тележках калеки. Вскоре он убедился, что это одни и те же люди. Их

там превращали в калек. Постепенно перед ним открылась сущность этого

предприятия. Он понял, что это - золотое дно.

Госпожа Пичем, наблюдавшая за ним из-за оконного стекла второго этажа,

в свою очередь делала разные умозаключения относительно этого настойчивого

воздыхателя.

Он, как видно, ждал от Персика каких-то дальнейших шагов, но дальнейших

шагов не последовало. Его уверенность в том, что во время прогулки произошло

нечто такое, что должно иметь определенные результаты, по-видимому, не

разделялась одной особой. Возвращаясь со своих курсов домашнего хозяйства,

девица Пичем шмыгала в дверь, выходившую на другую улицу.

Нередко она торопилась на свидание со Смайлзом. С ним было весело

прогуливаться вечерком по парку, мимо скамеек, занятых парочками. Он говорил

ей разные приятные вещи и, так сказать, занимался ее наружностью. Ему

непременно нужно было, чтобы взору открывалось одно место на ее шейке, иначе

платье его не устраивало. Он говорил, что она сводит его с ума.

Он очень точно и довольно охотно являлся на свидания. Это давало

основание думать, что он человек долга.

В эти дни Персик положительно расцвела. Была весна. Персик в легком

голубом с белыми крапинками платье расхаживала по портняжной мастерской, где

с помощью утюгов на одежду наносились стеариновые пятна, чтобы придать ей

поношенный вид, и когда в узкой, кривой комнате с двумя расположенными под

самым потолком окнами иссохшие портнихи отпускали по ее адресу

непочтительные замечания, она поднимала юбки и показывала им маленький белый

зад.

Она возилась с собаками на дворе и, дико хохоча, награждала их разными

смешными кличками. Одну из них, фокстерьера, она назвала Смайлзом. Жалкое

сливовое дерево во дворе вдруг показалось ей красивым. Умываясь по утрам,

она пела и была влюблена - она сама не знала, в кого.

Подперев круглое, как полная луна, лицо кулаками, она по вечерам лежала

в своей комнате и читала романы.

"Ах! - вздыхала она. - Как изумительна борьба Эльвиры, этой чистой,

прекрасной девушки, с греховными мыслями! Она любит своего возлюбленного,

этого возвышенного, закаленного спортом мужчину; она любит его всей душой,

всеми своими чистейшими и благороднейшими чувствами, и все же в глубине ее

существа бродят желания, темные, властные, душные желания, не столь уж

отличные от греховных страстей! "Что во мне происходит, когда я вижу

любимого человека? - часто вздыхает она. - И в каком месте?" А мне, по

сравнению с Эльвирой, еще хуже. Ибо я не люблю никого и все же ношу в себе

эти желания! Могу ли я сковать, что их во мне будит мой возлюбленный? Я не

могу этого сказать. Не красота покорила меня - трудно говорить о красоте

применительно к господину Бекету, как и о возвышенных чувствах применительно

к господину Смайлзу. Я, как говорится, поднимаюсь на заре с постели, и во

время умывания, несомненно вполне невинного занятия, во мне просыпаются

желания, направленные, к сожалению, в пространство, чуть ли не на любого

мужчину; и они-то и превращают в моих главах господина Бекета и господина

Смайлза в красавцев! Что же мне думать о себе? Если так будет продолжаться и

я буду и впредь, лежа в этой уединенной келье с невинными разовыми стенами,

натянув простыню до самого подбородка, рисовать себе подобные картины, не

говоря уже о моих снах, - то, боюсь, мои плотские страсти увлекут меня в

пропасть, где, как мне приходилось слышать, погибла не одна девушка. Еще

несколько таких ночей, и я, кажется, спутаюсь с одноногим Джорджем с

собачьего двора! Что мне делать, как мне удержать господина Бекеши, этого,

по-видимому, все-таки выгодного жениха, на расстоянии, как он того вправе

ожидать от своей будущей жены? Откуда взять открытый, ясный взор, чтобы при

виде моей простодушной, доверчивой невинности у него пропали те, по всей

вероятности, возникающие у него низменные желания, которые никогда и ни при

каких обстоятельствах не должны: быть удовлетворены до брака?"

Решение Персика выйти замуж за лесоторговца окрепло без особого

воздействия с его стороны. Практическая смекалка дочери господина Пичема

заставила ее сделать выбор в пользу более положительного и солидного из двух

ее поклонников.

Тем не менее весельчаку Смайлзу неоднократно удавалось встречаться с

девицей Пичем. Он даже уговорил ее посетить его в меблированных комнатах,

где он жил и где она окончательно убедилась, что он просто не в состоянии

содержать жену. Когда она, посетив его вторично, выходила вместе спим из

дома, ее увидел господин Бекет.

Госпожа Пичем вскрыла интересное письмо господина Бекета к Полли, в

котором он умолял, ее назначить ему свидание и весьма недвусмысленно

напоминал об одном происшествии, имевшем место на пикнике. Письмо

производило очень неприятное впечатление.

Госпожа Пичем устроила так, чтобы, господин: Бекет в ближайшее

воскресенье опять имел возможность встретиться с ее дочерью в "Каракатице".

Относительно Смайлза она не знала ничего определенного, не поверила бы

никому, кто попытался бы сказать ей правду, и все время думала только об

одном - как бы предупредить дочь, чтобы та раньше времени не заходила

слишком далеко с лесоторговцем, которого госпожа Пичем наметила себе в

зятья. Лежав кровати подле своего малютки мужа, она по ночам и в особенности

под утро с истинным удовольствием представляла себе свою дочь в супружеских

объятиях Джимми, как она называла: лесоторговца;

Тревоги ее были напрасны.

Посетители сидели за круглыми железными столиками под каштанами в

большой тесноте; свободней становилось только когда, начинались танцы. Полли

и господин Бекет, тоже танцевали. Все это несколько затрудняло беседу. Тем;

не менее господину Бекету удалось овладеть вниманием дам.

Лесоторговец заказал себе порцию бараньей печенки и к ней уксус и

прованское масло. С видом знатока готовя себе кушанье, он перевел разговор

на убийцу и грабителя Стэнфорда Силза, которому газеты опять приписывали

несколько убийств в районе Вест-Индских доков. Обеим дамам это имя было

знакомо, и они обменивались с господином Бекетом догадками о том, кто же в

конце концов скрывается под личиной этого убийцы, годами, разыскиваемого

полицией.

Господин Бекет весьма красноречиво рассказывал вб этом человеке,

злодеяния которого ставили полицию в тупик и который, по слухам, внушал

всему преступному миру прямо-таки суеверный ужас. Бывали случаи, когда

разыскиваемые полицией грабители добровольно являлись в Скотленд-Ярд, потому

что их преследовал Нож - так называли Стэнфорда Силза подонки доков.

Полли точно представляла себе его наружность: она описала ее

лесоторговцу.

Он белокур, тонок, как оса, и так элегантен, что даже в костюме докера

его принимают за переодетого джентльмена. У него зеленоватые глаза. С

женщинами он ведет себя как рыцарь.

Полли была в ударе. Господин Бекет, несомненно, произвел на нее

впечатление.

Они усиленно танцевали, и госпожа Пичем слышала только обрывки их

разговоров. К ее удивлению, Полли говорила исключительно о господине Смайлзе

и о том, какой он веселый. Было даже видно, как у Джимми размякал

воротничок.

Полли, судя по всему, основательно зацепила его.

На следующее утро он уже опять стоял на тротуаре напротив лавки. После

обеда он отдал госпоже Пичем визит - к величайшему ее огорчению, так как она

боялась Пичема, который ничего не подозревал; ему нужно было осторожно

разъяснить положение вещей.

Господин Бекет сидел в гостиной на краешке обитого красным бархатом

стула и предостерегал госпожу Пичем относительно Смайлза - весьма

недоброкачественного молодого человека, видавшего виды, отчаянного юбочника.

Он спросил, не преследует ли Смайлз Полли письмами, и, повидимому, не прочь

был тут же поискать в кафельной печи их обрывки.

Уходя, он встретил Полли на лестнице и проводил ее до курсов. Она

болтала о родительском доме, о множестве людей, постоянно посещающих его, о

молодых людях из костюмерных, у которых она имеет большой успех, потому что

всегда мила с ними.

Лесоторговцу показалось, что у нее синие круги под глазами. Это его

очень расстроило.

Он представил себе ее в этом большом, похожем на голубятню доме с

бесчисленными дверями, из которых то и дело выходят молодые люди, - то есть

в довольно неблагоприятном для молодой девушки окружении. Его не

покидала мысль о происшествии, имевшем место на пикнике, - точнее, при

возвращении с пикника. Об этом происшествии ему не удалось поговорить ни

теперь, ни позднее, когда ряд тяжелых, следовавших один за другим ударов

судьбы лишил его возможности обстоятельно побеседовать с женой, однако оно

чрезвычайно занимало его мысли. Вместе с сомнением в невинности Полли оно

возбудило в нем необыкновенный к ней интерес.

Он редко в кого так влюблялся, как в Персика. Тут сыграло роль

счастливое совпадение различных обстоятельств.

"Было бы в корне неправильно, - говорил он себе подчас, анализируя свои

чувства, - спрашивать себя, женюсь ли я на девушке ради ее денег или ради

нее самой. Эти две причины часто совпадают. Немногие качества девицы

вызывают в мужчине такое плотское возбуждение, как ее богатство. Я бы,

разумеется, и без того стремился обладать ею, но, по всей вероятности, не

столь страстно".

Лесоторговец не был новичком в амурных делах. В прошлом за ним

числилось несколько - между прочим, одновременных - браков. У него не

хватало времени на интрижки, ибо он был поглощен различными крайне опасными

делами и обременен тяжелыми заботами. Ему было, однако, совершенно

необходимо вступить в новый брак: его лавки были далеко не в блестящем

состоянии.

Кроме того, в его бумажнике хранились многочисленные газетные вырезки,

содержавшие интервью, данное начальником полиции журналистам относительно

грабителя и убийцы Стэнфорда Силза, по прозванию Нож. Вырезки были посланы

ему анонимно, и это его очень беспокоило. Оттого-то он и не высказал всего,

что вертелось у него на языке.

Примерно неделю спустя негоциант Джонатан Джеремия Пичем попал

вследствие происков некоего господина Кокса в крайне затруднительное

положение и устремил взор на свою расцветающую дочь.

ГЛАВА ВТОРАЯ


И они пошли на войну,

И снарядов у них было мало,

И позаботились добрые люди,

Чтоб снарядов у них хватало.

"Без снарядов какая война?" -

"Ты их получишь, сынок!

Вы пойдете для нас на фронт,

Мы снаряды дадим вам в срок".

И они изготовили кучу снарядов,

Но снова война была им нужна,

И позаботились добрые люди,

Чтобы опять началась война.

"Марш, марш, сынок, на фронт!

Грозит отечеству враг!

Дерись за церковь, и за престол,

И за твой семейный очаг!"

Военная песня

ЖЕЛАНИЯ ПРАВИТЕЛЬСТВА ЕЕ ВЕЛИЧЕСТВА


Уильям Кокс был по профессии маклер. Судя по его визитной карточке,

где-то в Сити у него была контора; однако едва ли кто бывал в этой конторе,

да и сам он никогда в нее не заглядывал. Это и не имело смысла, так как в

конторе находилась одна-единственная бледная, худосочная девица, сидевшая за

старой пишущей машинкой с разбитым шрифтом, что, впрочем, нисколько ее не

тревожило, так как ей все равно нечего было писать. Девица сидела в конторе

только ради почты, поступавшей в этот адрес, ибо своего домашнего адреса

господин Кокс никому не давал. Он никого не принимал у себя и все свои дела

обделывал в ресторане.

Он говаривал: "Мне не нужен аппарат. Я делаю только большие дела". Он

не хотел прикасаться ни к чему грязному и никогда не снимал перчаток. Кроме

того, он носил стандартные светло-серые костюмы, лиловые носки и

ярко-красные галстуки. Он считал, что к его фигуре пойдет любой готовый

костюм, хотя он был высок ростом и тощ. Он был также уверен, что все

принимают его за военного в штатском, и поэтому держался очень прямо.

Итак, служебный персонал стоил Коксу недорого, но он все же не

обходился без помощников. В некоторых министерствах сидели люди, приносившие

ему по меньшей мере столько же пользы, сколько принесли бы два-три

отъявленных лентяя бухгалтера.

Такого человека он имел, например, s морском министерстве. И от нега в

один прекрасный день узнал, что правительству ее величества кое-что

требуется: ему требуются транспортные суда для перевозки войск в Кейптаун.

Кокс решил пойти навстречу желаниям правительства.

Ввиду того что это дело было связано с морем, он стал расспрашивать в

одном кабачке, посещаемом моряками невысокой квалификации, - стандартном

кабачке, - нет ли где кораблей постарее. И кое-что он разыскал. Корабли эти

принадлежали корабельной конторе "Брукли и Брукли" - тоже в своем роде

стандартной фирме.

В ту пору в Лондоне было много людей" относившихся не слишком

щепетильно к попыткам правительства опереться в южноафриканской войне на

деловые круги. Они готовы были в любой момент продать правительству джем;

есть они его стали бы с гораздо меньшей готовностью. Господин Кокс не

принадлежал к их числу. Он не хотел наживаться на несчастье своей родины и

втягиваться в безобидные, но канительные разыскания, для которых требуются

конторы и пишущие машинки. Всякий другой на месте господина Кокса, имея

подобные связи, давно бы уже предложил правительству те суда, о которых он

узнал в кабачке. Они были вместительны и, как удалось выяснить путем

осторожного опроса фирмы "Брукли и Брукли", стоили дешево.

Во время краткого собеседования относительно подлежащих продаже судов,

имевшего место, между маклером и фирмой "Брукли и Брукли", речь шла только &

тоннаже и о цене. Господин Кокс не задавал никаких посторонних вопросов, а

судовладельцы не заговаривали о состоянии судов. Все трое могли бы

подтвердить это под присягой перед любым судом и в любое время.

Суда господ из фирмы "Брукли и Брукли" ни в малой степени не

интересовали господина Кокса, несмотря на всю их вместительность и

дешевизну. Он знал, что в Лондоне найдется немало людей, готовых заплатить

любую цену за грузовые суда. Фрахты были очень высоки из-за военного

времени. Продавалось лишь незначительное число судов, а те, что продавались,

стоили очень дорого. Но, разумеется, ни один человек, нуждающийся в

приличных судах, не стал бы обращаться к фирмам вроде "Брукли и Брукли".

Господин Кокс усиленно искал приличные суда - правда, не для

правительства, а по поручению частных фирм. Потребность правительства в

тоннаже была для него делом десятым и представляла интерес только в связи с

его личными планами. Целую неделю потратил он на дальнейшие поиски.

Он и в самом деле нашел три новых и во всех отношениях надежных судна,

приспособленных для перевозки грузов. Для этого ему пришлось совершить

несколько поездок, одну даже в Саутгемптон, и когда он наконец разыскал

суда, выяснилось, что они принадлежат разным владельцам и вовсе не так

дешево стоят, но все-таки хотя бы отдаленно напоминают настоящие.

Господин Кокс заметил себе эти суда и вернулся в Лондон.

Там он вновь занялся выполнением правительственного задания. Но, как

выяснится в дальнейшем, не забывал попутно и о своих интересах. Они

по-прежнему были направлены исключительно в одну сторону - в сторону

приобретения по возможно низкой цене приличных грузовых судов типа

саутгемптонских.

В связи с правительственным заказом господин Кокс пригласил на

совещание нескольких лондонских дельцов. Подходящих людей было нетрудно

найти: Лондон кипел жаждой деятельности. Сити горело желанием помочь стране

в ее борьбе с бурами. Правительство было прямо-таки идеальным клиентом.

Господин Пичем ознакомился с желанием правительства ее величества

вместе с четырьмя-пятью другими господами, которым, так же как и ему,

хотелось увидеть в этом желании приказ.

Они встретились в добропорядочном ресторане в Кенсингтоне. Там

выяснилось, что среди них находятся настоящий баронет, букмекер, директор

текстильной фабрики в Южном Уэльсе, ресторатор, владелец нескольких домов,

овцевод и владелец большой торговли подержанными музыкальными инструментами.

Каждый заказал себе блюдо по вкусу, и господин Уильям Кокс произнес

краткую речь.

- Положение нашей родины, - сказал он, - тяжелое. Как вы знаете, война

в Южной Африке началась с того, что на м_и_р_н_ы_х а_н_г_л_и_й_с_к_и_х

г_р_а_ж_д_а_н было совершено неожиданное нападение. Войска ее величества,

выступившие в поход для защиты этих граждан, повсеместно подвергались самым

к_о_в_а_р_н_ы_м а_т_а_к_а_м и при попытке защитить английское имущество

неизменно становились жертвами кровавых стычек. Все вы читали о тех упреках,

которые посыпались на наше правительство из-за его непозволительного

долготерпения и ничем не оправданного миролюбия. Ныне, спустя несколько

месяцев с момента возникновения войны, Англия борется с кучкой ополоумевших

фермеров ни более ни менее как за существование своих заморских владений. В

городе Мафекинге английские войска осаждены превосходящими силами буров и

сражаются за свою жизнь. Те из вас, что имеют дело с биржей, знают, какими

последствиями это чревато. Господа, задача заключается в освобождении города

Мафекинга! (Аплодисменты.) Господа, в этот час от британского торгового мира

также требуются х_л_а_д_н_о_к_р_о_в_и_е, м_у_ж_е_с_т_в_о и

и_н_и_ц_и_а_т_и_в_а. Если мы их не проявим, то героизм нашей молодежи

окажется бесплодным. Ибо кто ведет войну? Солдат и купец! Каждый на своем

посту! Правительство плохо разбирается в коммерческих делах. Коммерческие

дела - это по нашей части. Правительство говорит: "Нам нужны транспортные

суда". Мы говорим: "Пожалуйста! Вот вам транспортные суда". Правительство

спрашивает нас: "Вы - специалисты. Сколько стоят транспортные суда?" - "Это

мы вам сейчас скажем, - отвечаем мы. - Пожалуйста! Транспортные суда стоят

столько-то и столько-то". Правительство не торгуется: оно знает, что деньги

останутся в стране. Б_р_а_т_ь_я д_р_у_г с д_р_у_г_о_м н_е т_о_р_г_у_ю_т_с_я.

Не все ли равно, у кого деньги, - у того или у другого? Правительство и его

контрагенты - это одна семья. Они доверяют друг другу и не могут обойтись

друг без друга. "Этого ты не умеешь, - говорит один другому, - позволь, я

это сделаю. А чего я не сумею, то сделаешь ты". Так возникает доверие, так

возникают общие интересы. "Знаешь, Билли, - обратился ко мне статс-секретарь

Имярек, когда мы с ним сидели и курили, - моя жена никак не может управиться

- ей мало двенадцати комнат. Что делать?" - "Не беспокойся по пустякам, -

говорю я. - Думай о своей работе!" И я улаживаю дело. И потом вы узнаете из

газет, что статс-секретарь произнес там-то и там-то в защиту интересов

страны большую речь, которая послужит для нас залогом дальнейшего

преуспеяния, и где-нибудь в Африке или в Индии происходит какое-нибудь

действительно в_е_л_и_к_о_е событие, касающееся нашей родины и ее интересов.

"У тебя должна быть свободная голова, Чарлз, - говорю я, - в наших

интересах. Никаких мелких забот, никаких денежных расчетов! Я простой,

скромный коммерсант, я не мечтаю о газетной славе, мне не нужно общественное

признание, я, тихий и безыменный, даю тебе возможность работать на благо

страны, я п_о_м_о_г_а_ю т_е_б_е", И подобно мне, господа, действуют тысячи

коммерсантов, без шума и без славы, сказал бы я, но упорно и пронырливо.

Коммерсант достает судно, солдат всходит на его палубу. Коммерсант

пронырлив, солдат храбр. Господа, мы должны б_е_з л_и_ш_н_и_х с_л_о_в и

в_ы_с_о_к_о_п_а_р_н_ы_х ф_р_а_з основать Компанию по эксплуатации

транспортных судов!

Речь господина Кокса имела успех. Ресторатор поблагодарил его от имени

всех присутствующих и от имени Англии за его предложения, и после краткого

обмена мнениями относительно деловых формальностей был составлен проект

договора. Официант принес перо и чернила, букмекер принялся писать.

Указанные господином Коксом три судна имели быть по возможности в

наикратчайший срок приобретены у фирмы "Брукли и Брукли" и приведены в

надлежащий вид. Сумма, потребная на оплату судов, имела быть разделена на 8

(восемь) равных частей и выплачена наличными при совершении сделки.

Когда дошли до этого пункта, за столом воцарилась глубокая тишина. Речь

шла о разделе прибылей, главным образом о доле Кокса, затеявшего все дело.

Собравшиеся спросили еще портера и сигар.

Затем текстильный фабрикант вымолвил небрежно, следя за голубым дымом

своей импортной сигары:

- Я представляю себе это так: все делится на восемь частей... не правда

ли, нас ведь восемь? А наш друг Кокс получает сверх того комиссионные в

размере... ну, скажем, десяти процентов с суммы, которую уплатит

правительство.

Собравшиеся взглянули на Кокса - впрочем, не все. Кокс откинулся назад

вместе со своим стулом и сказал усмехаясь:

- Прошу не шутить.

Как выяснилось, к вящему изумлению собравшихся, у него были довольно

солидные аппетиты. Обсуждение их заняло свыше двух часов. Их так и не

удалось в значительной степени сократить, но у всех создалось впечатление,

что и в два года трудно было бы добиться большего. Комиссионные были

исчислены в размере двадцати пяти процентов.

После того как участники совещания, кряхтя и с такими лицами, словно

они подписывали смертный приговор ближайшим родственникам, увековечили свои

имена на бумаге, они поспешно разъехались каждый в свой город.

На Пичема все это предприятие, а в особенности неуступчивость господина

Кокса при разделе прибылей, произвело отличное впечатление. Так люди

торгуются только в том случае, когда предстоит действительно солидное дело.

ЗАБОТЫ, КАКИЕ И НЕ СНЯТСЯ СРЕДНЕМУ ЧЕЛОВЕКУ


В одно туманное утро в одной из бесчисленных маленьких, голых, с желтой

мебелью, контор Сити состоялось совещание пяти коммерсантов. На матовом

стекле двери, которая вела в контору, красовались золотые буквы: "Брукли и

Брукли. Корабельная контора".

Двое из собравшихся были Брукли и Брукли, бесцветные, нерешительные на

вид господа, выказывавшие, быть может, даже несколько преувеличенный страх

перед принятием любого ответственного решения, касающегося их обоих. Каждый

из них стремился исключительно к обоюдному благу и, очевидно, был глубоко

уверен в том, что эта обоюдная ответственность ему не под силу.

Кто хорошо ориентировался в Сити, тот обращался с этими братьями в

высшей степени бережно. Господин Кокс хорошо ориентировался в Сити. Был

составлен договор, согласно которому грузовые суда "Красавица Анна", "Юный

моряк" и "Оптимист" переходили в собственность новой компании за общую сумму

в 8200 (восемь тысяч двести) футов. Осмотр был назначен на четверг, а тотчас

же после осмотра должен был быть подписан договор и немедленно выплачена

сумма стоимости судов.

- Я рад видеть вас у себя, - сказал один из господ Брукли, - но ради

этих судов не стоит больше беспокоиться.

Обо всем твердо договорились.

Брукли и Брукли были крайне удивлены, когда на следующее утро господин

Кокс еще раз явился к ним в контору в одиночестве и на собственный страх и

риск, при условии соблюдения полной тайны, сделал еще одно предложение отно-

сительно судов, на тот случай, если бы обсуждавшаяся вчера сделка не

состоялась. Братья даже несколько взволновались.

В среду днем один из господ Брукли явился к домовладельцу Истмену, чей

адрес был ему известен, и робко осведомился, не лучше ли расторгнуть сделку:

им-де сделали еще одно предложение, и он не решается взять на себя

ответственность перед братом за продажу судов по прежней цене. Истмен

выразил от имени компании сожаление, и Брукли пробормотал что-то насчет

четверга и шести часов вечера, по истечении какового срока он будет считать

себя свободным, если сделка не состоится. Истмен тотчас же снесся с прочими

компаньонами и просил их быть точными. Однако в четверг утром господин Кокс

пригласил Истмена в ресторан и сообщил ему, что он будет располагать деньга-

ми не ранее субботы.

Вследствие этого в два часа дня, перед самым осмотром, в другом

ресторане состоялось бурное совещание, на котором текстильный фабрикант

энергично потребовал от Кокса внесения причитающейся с него доли либо

полного пересмотра условий договора. Одновременно он заявил, что готов

принять на себя все обязательства Кокса и его долю в прибылях.

Высказываясь по поводу этого выступления, Истмен усмотрел в нем две

части: к первой, то есть к требованию, он присоединился, вторую, то есть

предложение, он отклонил. Он заявил, что сам готов принять на себя долю

Кокса.

Еще кое-кто из семи компаньонов готов был на этот шаг, то Кокс потеряет

свою долю, если он не внесет - при этом тотчас же - причитающейся с него

восьмой части, было ясно всем, кроме Кокса. Он выразил кое-какие сомнения -

впрочем, слабые. В конце концов сошлись на том, что вся сумма делится не на

восемь, а на семь частей и Коксу остаются только его комиссионные.

Кокса это, судя по всему, до того огорчило, что он занемог и ушел

домой, чтобы лечь в постель. Он заявил, что и в осмотре он тоже не сможет

принять участие.

Истмен пригласил на осмотр одного бывшего инженеракораблестроителя,

высокого тощего мужчину по имени Байл, выгнанного отовсюду за пьянство. Они

встретили его неподалеку от доков и, по совету Истмена, тотчас же повели

выпить, дабы привести в хорошее настроение и добиться от него признания

старых лоханок никуда не годными.

Братья Брукли и Брукли поджидали их у себя в конторе, откуда было рукой

подать до судов.

Это были огромные мрачные ящики времен Нельсона. Есть люди, которые

постоянно подбирают всякое старье - шляпы, сигарные коробки, детские коляски

- из чистого увлечения коллекционерством или просто из тупости. Таким людям

эти суда пришлись бы по вкусу. Так или иначе, они еще держались на мутной

воде, опровергая изречение о том, что все на свете преходяще.

Должно быть, их не беспокоили уже много лет, а может быть, и много

десятков лет. А теперь где-то в Трансваале несколько тысяч томми ждали

подмоги, и приходилось беспокоить их вновь. Впрочем, им это, пожалуй,, было

даже приятно.

"Юный моряк" стоял ближе других, и на него-то в первую очередь и

поднялась комиссия.

Сходни были из дерева - это было несомненно. Палуба выглядела не очень

приветливо, но она тоже была из дерева, как на настоящем корабле.

В составе комиссии не было ни одного моряка. Моряка ни за что не

удалось бы уговорить спуститься вниз по трапу. Он побоялся бы сломать себе

шею.

По трюму, точно ягнята по лужайкам Уэльса, бегали крысы - огромные,

толстые звери, никогда, несмотря на свой возраст, не видавшие человека и

даже не подозревавшие о том, какую опасность он для них представляет.

Инженер Байл уже готовился с наплевательской смелостью разоблачить все

уловки, при помощи которых бессовестные судовладельцы стараются выдать

плавучий гроб за соблазнительную яхту-люкс. "А это что такое, милостивые

государи?" - намеревался он спросить, срывая при этом то или иное

бутафорское прикрытие. И вот он стоял, беспомощный и усталый, и даже не

пытался раскрыть рот. И ребенку было ясно, что тут делается.

То, чем страдал "Юный моряк", при всем желании уже нельзя было назвать

болезнью.

Из десяти посетителей ни один не отходил ни на шаг от железного трапа.

Никто бы не решился опереться о борт корабля, если бы ему пришлось

споткнуться об один из прогнивших предметов, валявшихся повсюду. Были все

основания опасаться, что рука проткнет борт насквозь.

Внезапно Истмен громко и весело произнес:

- Так, так.

Слова эти прокатились гулко, как в старом-престаром амбаре. И тогда

один из господ Брукли сказал очень спокойно:

- В конце концов решает не внешний вид. Важно одно - может ли корабль

плавать и выдержит ли он груз.

Есть люди, которые обладают способностью абсолютно не чувствовать

настроение-своего собеседника; они не обращают никакого внимания на факты и

высказывают свои мысли без всякого стеснения, не учитывая ни обстановки, ни

времени. Такие люди рождены вождями.

Компания по эксплуатации транспортных судов точно в дурном сне сошла на

берег. Она еле удостоила взглядом "Красавицу Анну" и "Оптимиста", быть может

самого жалкого из всех трех.

Когда все вновь собрались в конторе "Брукли и Брукли", один из господ

Брукли произнес краткую речь.

- Господа, - сказал он, глядя в окно, - у меня такое впечатление, будто

вы ожидали большего, хотя цена была вам известна, будто вы в какой-то

степени разочарованы и вам от этой сделки чуточку не по себе.

Он окинул собравшихся беглым взглядом и, так как никто не ответил ему,

продолжал:

- Если это так, то я позволю себе посоветовать вам ни при каких

обстоятельствах не противиться внутреннему голосу, твердящему вам: прочь от

этого дела! Если вам к спеху, то едва ли вам удастся в настоящий момент

найти в Англии подходящие суда, особенно по этой цене. Но если у вас есть

время на поиски и несколько месяцев не Составляют для вас разницы, то вы,

несомненно, подыщете то, что вам нужно. Случайно Брукли и Брукли имеют

возможность в любой момент сбыть эти суда; как я вчера сказал господину

Истмену, мы имеем соответствующее предложение и нисколько не будем огорчены

вашим отказом. Мы могли бы даже предложить вам небольшую неустойку. Сейчас

половина шестого, а в четверть седьмого моему брату и мне предстоит другое

совещание. Следовательно, мы хотим и должны как можно скорей договориться.

- Суда стоят самое большее двести фунтов и вообще непригодны для

плавания, - спокойно сказал Байл.

Господин Брукли поглядел на часы.

- Вы слышите, что говорит ваш доверенный? У нас нет оснований возражать

ему. Мы и не думаем навязывать вам эти суда. Мы не можем взять на себя

никакой ответственности. Весьма возможно, что, с точки зрения специалиста,

вообще лучше всего будет продать их на дрова. В этом случае двести фунтов, о

которых упомянул ваш эксперт, были бы приблизительно подходящей ценой. Итак,

обдумайте это дело, господа. - И он вместе с братом вышел из комнаты.

Когда они скрылись, Истмен сказал вполголоса:

- Эти суда - единственное, что можно достать. Не следует забывать об

этом. И тем не менее я вышел бы из дела, не будь я уверен, что то, другое,

предложение исходит не от кого иного, как от нашего друга Кокса. Мы чересчур

насели на него. Он хочет сделать дело с другими компаньонами - поглупее.

У многих находившихся в комнате раскрылись глаза. Пять минут спустя они

уже стояли с перьями в руках над договором.

По дороге домой Истмен сказал инженеру:

- Профану трудно даже представить себе, как такое корыто может выйти в

море. Невольно является мысль, что эта гнилушка попросту расползется в воде,

как бумага. Замечательная вещь современная техника! Она из ничего делает

что-то. Держу пари: когда эти штуки покрасят и чуточку подправят, они будут

выглядеть совсем шикарно и выполнят' свое назначение не хуже любого другого

корабля. Профан понятия не имеет, на что способна техника!

Пройдя несколько шагов в молчании, он продолжал озабоченно:

- Просто безобразие, до чего человека заедает конкуренция. Нет такого

гнусного дела, на которое не набросился бы кто-нибудь другой, как только ты

от него откажешься. Нужно уметь заглатывать все на свете. Стоит тебе на

секунду поддаться человеческим чувствам - и тебе каюк! Тут помогут только

железная дисциплина и самообладание. С другой стороны, за ничто трудно

что-либо и требовать. Если ты хочешь остаться тем, что в просторечии

называется порядочным человеком, ты должен либо копаться в навозе, либо та"

екать кирпичи. Да, стоит тебе чуточку подняться выше среднего уровня, и у

тебя сразу же появляются заботы, какие и не снятся обычному неимущему

человеку.

ВСП ДЛЯ РЕБЕНКА


Господина Пичема сильно обеспокоил отказ господина Кокса от участия в

осмотре. Он не мог заснуть и провел скверную ночь.

Он участвовал в покупке трех никуда не годных кораблей, его доля

равнялась примерно половине корабля, и только от господина Кокса зависело,

окажутся ли эти деньги выброшенными на ветер или нет. А для такого человека,

как Пичем, быть у кого-нибудь в руках означало то же самое, что для кролика

означает находиться в пасти Удава. Вопрос заключался в том, станет ли

господин Кокс перепродавать корабли дальше. Почему он не явился осмотреть их

или по крайней мере подписать договор? Его вытеснили из дела: он был уже не

компаньон, а всего только маклер.

Господин Пичем встал с кровати проверить, всюду ли потушен свет, но

главным образом из-за того, что его снедало внутреннее беспокойство. Он не

выносил ни малейшей денежной потери. Хуже всего было то, что он даже при

самых пустячных убытках немедленно терял всякую веру в себя. Он не доверял

никому - с чего же ему было доверять самому себе?

Свет был всюду погашен, но окно в комнате Полли, выходившее на галерею,

было открыто. Господин Пичем видел на кровати темные очертания ее тела. Он

сердито захлопнул окно снаружи.

"Чего ради я тружусь? - спросил он себя, вновь улегшись в постель. -

Только ради ребенка. Надо будет выгнать из портняжной мастерской еще двух

баб. Они там прямо осатанели от безделья. Не могу же я один прокормить всю

эту ораву. Они шьют и шьют - им все равно, сбуду я их тряпье или нет. Они-то

ничем не рискуют. Полли тоже могла бы уже заняться чем-нибудь. Что она себе,

в сущности, думает? Этому Коксу нельзя верить ни на грош. Ни в коем случае

не следовало прижимать его к стенке! Он темная личность, для него это дело

может быть достаточным предлогом, чтобы пустить меня по миру. Я ему тогда

голову оторву, но разве мне это поможет?"

Весь покрывшись п_о_том, он приподнялся в постели:

"О, я жалкий дурак! Я, несомненно, кончу жизнь под мостом. Как мог я

затеять дело с человеком, которому я не в силах оторвать голову?"

На следующее утро Пичем зашел за Истменом и вместе с ним отправился в

Сити, в контору Кокса, и, конечно, худосочная девица заявила ему, что Кокс

уехал. Контора, где Пичем никогда до тех пор не бывал, произвела на него

угнетающее впечатление. Это была контора афериста!

Пичем провел ужасное утро.

Он впутался в это дело, потому что оно сулило возможность обмануть

правительство. Это обстоятельство заставило его слепо в него уверовать.

Подобные предприятия обычно удавались. Обмануть другого - отчего же нет?!

Это могло быть честным намерением делового человека. И вот мир оказался

хуже, чем можно было предположить. Подлость, как видно, вообще не имеет

границ. Это было глубочайшее убеждение Пичема - в сущности, единственное его

убеждение.

Однако после обеда явился Истмен и сообщил, что все в полном порядке.

Кокс уже вернулся или, кажется, вообще никуда не уезжал; после обеда он

намерен осмотреть вместе со своим другом из морского министерства суда, - не

угодно ли господам компаньонам подождать его в ресторане?

Осмотреть суда! Этого еще не хватало!

Все семь компаньонов, собравшиеся в ресторане, выглядели так, словно им

предстояло путешествие на "Оптимисте".

И вот в половине шестого Кокс явился в ресторан в новом, прямо-таки

пламенном галстуке; выглядел он крайне несолидно и смахивал на афериста; он

извлек из бумажника подписанный и снабженный печатью договор с морским

министерством и чек на 5000 (пять тысяч) фунтов, подлежащих немедленной

выплате Компании по эксплуатации транспортных судов с ограниченной

ответственностью.

У статс-секретаря не оказалось времени на осмотр.

- При наших дружеских отношениях подобные формальности не играют

никакой роли, - небрежно заметил Кокс. - Впрочем, я выложил за вас две

тысячи фунтов. Я предоставил их в распоряжение Хейла, для его фонда вдов и

сирот средних чиновников. Он удовлетворился бы и тысяг чей, но я решил: не

подмажешь - не поедешь.

Он был в блестящем настроении. На днях он опять побывал в Саутгемптоне

и выговорил себе преимущественное право на покупку тамошних грузовых судов.

Все шло как по маслу. Господин Кокс собирался дать джентльменам из Компании

по эксплуатации транспортных судов наглядный урок морали. Он уже видел, как

навстречу ему на всех парусах плывут саутгемптонские суда.

Дело, объяснил господин Кокс компаньонам, пойдет следующим образом:

суда должны быть как можно скорей официально переданы правительству; ремонт

их можно закончить после приемки. Окончательный расчет, однако, будет

произведен правительством только по завершении полного ремонта.

Все охотно согласились.

Было решено немедленно приступить к восстановлению судов "Красавица

Анна", "Юный моряк" и "Оптимист". Они нуждались в небольшом наружном

ремонте, окраске и тому подобном.

- Как-никак, они должны выдержать несколько тысяч морских миль, -

серьезно сказал господин Кокс.

Дело было поручено Истмену. Оно могло стоить и несколько сот и

несколько тысяч фунтов. Как выяснилось, все переволновались и были теперь

склонны к некоторой щедрости, в том числе и Пичем.

Пока все обстояло благополучно - настолько благополучно, что Пичем даже

удивился, когда несколько дней спустя к нему явился овцевод и признался, что

он больше не может участвовать в деле, так как все наличные деньги, какие он

только может собрать, необходимы ему для военных поставок. Изрядно

поторговавшись, Пичем взял на себя его пай и, таким образом, оказался

владельцем двух седьмых всего предприятия. Это была неожиданная удача.

Однако вслед за этим из морского ведомства поступили тревожные вести.

Вестником опять оказался Истмен, встретивший Кокса в каком-то

ресторане. По словам маклера, у его друга статс-секретаря задним числом

возникли сомнения относительно договора. В определенных кругах ему

предложили создать инженерную комиссию для осмотра купленных судов. До сей

поры статс-секретарь всячески отклонял это предложение, но ныне изъявил

желание хотя бы лично осмотреть объект сделки. Теперь все зависело от того,

удастся ли оттянуть осмотр хотя бы до тех пор, когда ремонтные работы будут

уже в полном разгаре.

Это известие послужило причиной того, что Пичем вернулся домой накануне

пикника со всеми признаками телесного недомогания и слег в постель, требуя

грелок и ромашки.

Целая неделя прошла в томительных переговорах. Они были весьма

затруднены тем обстоятельством, что Кокс никому не давал своего адреса.

Когда его спрашивали, он заявлял, что как раз в настоящий момент переезжает.

Все участники предприятия взапуски носились из своих квартир в доки и

обратно. Ремонтные работы подвигались медленно. В чреве "Красавицы Анны"

плотников ожидали сюрпризы, от которых у них волосы встали дыбом.

Внутренности "Юного моряка" привели людей в содрогание. А состояние

"Оптимиста" было таково, что инженеры никак не могли решить, можно ли

приставить стремянку к его стенке, не подвергая опасности жизнь рабочих.

Корабельные конторы и всевозможные сплетники в районе доков подливали

масла в огонь. Во время обеденных перерывов корабельные плотники и не думали

молчать о своих открытиях; все предупреждения Истмена о том, что они по сути

дела совершают государственную измену, встречались хохотом. Плотники были

насквозь пропитаны ядом социализма.

Постепенно становилось ясно, что ремонт обойдется в пять-шесть тысяч

фунтов.

На этой неделе Пичем случайно встретил Кокса у Истмена. Пичем пригласил

маклера поужинать в семейном кругу. Теперь более чем когда-либо все зависело

от Кокса. Впрочем, у Кокса был абсолютно уверенный вид.

За этим ужином, на котором присутствовал также Истмен, Кокс

познакомился с Полли. Персик произвела на него сильное впечатление. Он был

заядлый юбочник и притом из тех, кто постоянно себя за это грызет.

Пичем исподволь разузнал о всевозможных его похождениях, которые сплошь

протекали в самых низших слоях общества и ежеминутно могли стать предметом

судебного разбирательства. Эти сведения, получи он их своевременно, уже сами

по себе заставили бы Пичема воздержаться от сотрудничества с Коксом.

Коммерсанты, имеющие иные интересы, кроме деловых, ненадежны. При нынешнем

положении дел приходилось, однако, принимать Кокса таким, каков он есть.

В этот ветер Полли превзошла себя. Она занимала Кокса как светская

дама. После кофе она даже села за рояль и спела своим славным, чуточку

дребезжащим голоском патриотическую песенку.

В результате Кокс так разошелся, что не пожелал идти домой после ужина

и уговорил Истмена и даже Пичема наведаться вместе с ним в два-три кабака.

Он надел набекрень свою серую велюровую шляпу, на его впалых серых щеках

вспыхнул нездоровый румянец. Господин Пичем шел рядом с ним точно за чьим-то

гробом. С гораздо большей охотой он отправился бы в доки, где за

значительную сверхурочную плату производились ночные работы.

В кабаке Кокс вел себя как настоящий распутник, а не как деловой

человек. За все платил он.

На следующее утро он сообщил, что Хейл из морского ведомства официально

принял суда "Красавица Анна", "Юный моряк" и "Оптимист" без предварительного

осмотра и отдал распоряжение о выплате КЭТС трех тысяч фунтов.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ


Ибо чем человек живет? Себе подобных

Он душит, мучит, травит весь свой век.

Живет он под властью мыслей злобных

И позабыл, что он сам человек.

Вот тем и живет человек на земле,

Что жизнь свою влачит во зле!

Финал "Трехгрошовой оперы"

Д-ЛАВКИ


В Лондоне существовал ряд однотипных лавок, в которых товары

продавались дешевле, чем где бы то ни было. Они назывались д-лавки, что

означало "дешевые лавки";

однако кое-кто, преимущественно лавочники, расшифровывал это сокращение

как "дутые лавки". В этих лавках можно было приобрести необыкновенно дешево

любой предмет - от лезвия для безопасной бритвы до квартирной обстановки; в

общем и целом, дело было поставлено солидно. Неимущее население охотно

покупало в д-лавках, владельцы же других лавок и мелкие ремесленники страшно

возмущались ими.

Лавки эти принадлежали господину Мэкхиту. У него было еще несколько

имен. Но в качестве владельца лавок он именовался исключительно Мэкхитом.

Вначале этих лавок было всего несколько - две-три в районе моста

Ватерлоо и с полдюжины дальше к востоку. Торговали они весьма бойко, так как

цены в них были действительно вне конкуренции. Добыть столь дешевые товары

совсем не так легко, и господину Мэкхиту, прежде чем думать о расширении,

пришлось сперва проделать трудную, полную опасностей организационную работу.

Помимо всего, эта работа требовала чрезвычайной осторожности. Никто не

знал, из каких источников господин Мэкхит снабжает свои лавки и каким

образом он достает столь дешевые товары.

Мэкхиту ничего не стоило доказать людям, ломавшим себе голову над этим

вопросом, что как в Лондоне, так и в провинции постоянно разоряются

маленькие лавки, которые закупают вполне доброкачественные товары по местным

ценам, а потом, в день своего банкротства, радырадешеньки, если кто-нибудь

купит их по любой цене. "Жизнь жестока, - говаривал господин Мэкхит, - мы не

имеем права быть мягкими".

Он любил выражаться, пышно. Однако он не всегда мог доказать

безупречное происхождение своих товаров. Кроме того, такие случайные закупки

едва ли могли надолго обеспечить чуть ли не десяток лавок столь удивительно

дешевыми товарами.

В торговой части города существовала еще одна лавка, не входившая в

систему д-лавок; в ней можно было приобрести предметы старины, драгоценности

и антикварные книги по более высокой цене, но все же весьма выгодно; про эту

лавку говорили, что она также принадлежит господину Мэкхиту и что с ее

чистой прибыли он финансирует д-лавки. Это было, впрочем, маловероятно, и к

тому же оставался открытым вопрос, откуда он добывает товары для этой лавки.

Летом 19.. года господин Мэкхит, к удовольствию прочих владельцев

лавок, основательно запутался в делах и принужден был обратиться за помощью

к Национальному депозитному банку.

Обследование, произведенное банком, показало, однако, что Мэкхит -

здоровая фирма. В особенности здоровой была признана система, по которой

каждая отдельная лавка работала вполне самостоятельно и лишь условно могла

называться собственностью господина Мэкхита. Мэкхит понял, что многие

маленькие люди стремятся главным образом к самостоятельности. Они ни за что

не хотели отдавать внаем свою рабочую силу, подобно рядовым служащим и

рабочим, но добивались того, чтобы им была дана возможность рассчитывать

исключительно на собственные деловые качества. Их отталкивало унылое

уравнителъство. Они готовы были работать больше других, но зато желали и

больше зарабатывать. Кроме того, они не хотели, чтобы кто-нибудь ими

командовал или разговаривал с ними свысока.

Господин Мэкхит в нескольких газетных интервью высказался по поводу

своего чрезвычайно важного открытия - тяги человека к самостоятельности.

Он назвал эту тягу древнейшим инстинктом человеческой природы,

высказав, однако, предположение, что современный человек, человек

технической эпохи, воодушевленный повсеместным беспрецедентным триумфом

разума над природой и обуреваемый неким как бы спортивным духом, склонен

доказывать себе и окружающим свое превосходство над прочими. Это честолюбие

господин Мэкхит считал явлением в высокой степени нравственным, ибо оно,

принимая форму все удешевляющей конкуренции, приносило пользу всему

человечеству в целом. В наше время маленький человек стремится принять

участие в конкуренции больших людей. Исходя из этого, деловому миру не

остается ничего иного, как подчиниться этому веянию времени и использовать

его в своих интересах. Не вопреки человеческой природе должны мы

действовать, восклицал господин Мэкхит в своих статьях, привлекших к себе

всеобщее внимание, но в согласии с ней.

Д-лавки были в смысле их организации плодом этого открытия. Вместо

служащих, вместо обыкновенных приказчиков фирма Мэкхита имела дело с

самостоятельными владельцами лавок. Этим тщательно отобранным

предпринимателям фирма помогла в первую голову обзавестись д-лавками. Она

дала им инвентарь и открыла товарный кредит. Еженедельно они получали партию

товаров для сбыта. Им предоставлялась полная свобода действий. Покуда они

оплачивали товары и проценты, никто не заглядывал в их книги. Одно вменялось

им в обязанность - продавать по низким ценам. Вся эта система имела в виду

исключительно благо маленького человека.

В большинстве случаев владельцы лавок отказывались от найма

дорогостоящей рабочей силы. В лавке работала вся семья. Эти люди не

торговались из-за лишнего рабочего часа и не проявляли, с другой стороны,

типичного для незаинтересованного служащего безразличия к доходности

предприятия, - ведь это было их собственное дело!

"Таким образом, - писал господин Мэкхит в другой статье, - мы боремся

также и с грозным, столь часто оплакиваемым всеми истинными человеколюбцами

явлением - с развалом семьи. Вся семья принимает участие в трудовом

процессе. Вследствие того что у нее появляются общие интересы, она вновь

становится единой и спаянной. Исчезает опасный во многих отношениях разрыв

между работой и частной жизнью, заставляющий члена семьи забывать на работе

о семье и в семейном круге - о работе. И в этом отношении д-лавки являются

поучительным примером".

Господину Мэкхиту ничего не стоило убедить банк, что затруднения его, в

сущности, вовсе не являются затруднениями: в деньгах он нуждается для

расширения дела. Тем не менее банк все еще колебался, так как самая личность

господина Мэкхита внушала ему сомнения.

Па правде сказать, в Сити циркулировали всякого рода скверные слухи об

этом человеке - слухи, которые никогда не переходили в открытые обвинения,

но которые тем не менее нельзя было оставлять без внимания. Меньше всего,

однако, речь шла о его методах приобретения товаров, хотя и это играло

некоторую роль.

Два-три раза он оказывался запутанным в скандальных аферах и всякий раз

без особого труда доказывал свою непричастность к ним. До судебного

разбирательства дело ни разу не доходило. И тем не менее в Сити все время

находились люди, не имевшие собственных лавок и не состоявшие ни в каких

родственных отношениях с владельцами лавок, которые утверждали - правда, не

совсем публично, - что господин Мэкхит не джентльмен. Одни предпочли бы,

чтобы вместо внесудебных полюбовных сделок Мэкхиту был учинен открытый

процесс; другие попросту говорили, что адвокаты Мэкхита - ловкачи.

Переговоры с Национальным депозитным банком тянулись гораздо дольше,

чем мог предполагать Мэкхит. Он уже раскаивался в том, что обратился к

банку, ибо неудача, несомненно, должна была дать новую пищу старым, уже

позабытым сплетням по поводу его личности. Он охотней всего прервал бы эти

переговоры.

По некоторым причинам он пользовался услугами многих адвокатов Темпля.

От одного из них он случайно узнал, что к числу наиболее уважаемых клиентов

Национального депозитного банка принадлежит некий господин Джонатан Джеремия

Пичем, имеющий незамужнюю дочь. Мэкхиту удалось познакомиться с ней. Когда у

него появились кое-какие надежды, он целиком посвятил себя ухаживанию за

Полли Пичем, не жалея ни времени, ни нервов. То обстоятельство, что он

представился дамам

в качестве Джимми Бекета, объяснялось исключительно его осторожностью.

Он еще раз навел справки о положении предприятия Пичема. Это была

широко разветвленная организация нищих; методы ее деятельности, судя по

всему, были тонко разработаны и тщательно проверены. Человек, знавший

Пичема, объяснил ему, почему, например, нищие не приносят с собой картин и

не выставляют их на улице, а рисуют свои пейзажи и портреты популярных

личностей цветным мелком прямо на тротуаре. При наличии готовых картин

публика никогда не знала, нарисовал ли их сам нищий; кроме того, рисунки

недолго держались на тротуаре, - шаги прохожих стирали их, а дождь смывал, а

ведь дождь шел каждый день. Их приходилось каждый день рисовать заново, их

нужно было оплатить сегодня же! Подобные практические меры свидетельствовали

о большом знании людей. При таких методах эксплуатация нищих должна была

приносить большую прибыль.

В середине июня Мэкхит решил отбросить все сомнения второстепенного

порядка и форсировать свои домогательства. Ему необходимо было вступить в

брак самым солидным образом и доказать свою буржуазную добропорядочность.

Он запросил письменно госпожу Пичем, когда она соблаговолит принять

его. Он совершенно правильно объяснил себе ее нервозность во время его

первого визита.

Она назначила ему свидание в "Каракатице", "чтобы обо всем

переговорить". Сделанные ею там намеки на полную безответственность

современной молодежи сильно подействовали на нервы господина Мэкхита, Джимми

Бекета тож.

- Нынешняя молодежь, - жаловалась госпожа Пичем, отирая с губ портерную

пену, - вообще не знает, чего она хочет. - Они - как дети. Я ведь знаю Полли

как свои пять пальцев, и тем не менее я понятия не имею, что у нее на

сердце. Может быть, она просто еще слишком молода. У нее ведь нет никакого

опыта в обхождении с мужчинами. Все, что она знает, - это, пожалуй, разница

между сукой и кобелем, потому что ей приходилось возиться с собаками, да и

то едва ли точно. Она о таких вещах вообще не думает. Взять хотя бы уже то,

что она купается не иначе, как в ночной рубашке! И вот является этакий

франт, покрутит в воздухе тросточкой, а ей уже кажется, что она Бог знает

как в него влюблена. Они ведь все такие романтичные! Вы просто понятия не

имеете, какое количество романов проглотила эта девочка! Теперь у нее только

и разговору, что о господине Смайлзе. И при этом я абсолютно уверена, что

она вся без остатка принадлежит вам. Мать эти вещи знает. Ах, господин

Бекет!

И, удостоверившись, что в кружке ее больше ничего не осталось и что в

саду нет других посетителей, она заглянула ему в глаза.

Когда господин Бекет по всей форме сообщил ей, что зовут его вовсе не

Бекетом, а Мэкхитом, что он владелец известных д-лавок и исполнен самых

честных намерений, она, как видно, не обратила на это особого внимания,

словно она от него ожидала всего, что угодно, и скользнула по нему

отсутствующим, задумчивым и скорее уклончивым взглядом.

- Ах да, - вздохнула она рассеянно, - лишь бы мой муж, Боже сохрани, не

узнал. У него свои планы относительно девочки. Я думаю, вам это понятно. Он

вечно твердит: все для ребенка, и это его искреннее убеждение. Позавчера он

вдруг притащил в дом какого-то господина Кокса. Кажется, это очень

состоятельный человек. Вы знаете господина Кокса?

Мэкхит знал господина Кокса. Тот был видной фигурой в Сити.

Ничего хорошего Мэкхит о господине Коксе не слыхал.

Кокс был отчаянный юбочник. Как ни полна была голова стесненного в

средствах Мэкхита соображениями материального порядка, он все же ощутил укол

в сердце при упоминании о Коксе. Он был увлечен Персиком сильнее, чем смел

себе признаться.

- Что же тут можно сделать? - спросил он хрипло.

- То-то и оно, что я не знаю, - задумчиво сказала госпожа Пичем и

смерила его таким холодным взглядом, что он вздрогнул. - Современные девушки

удивительно безответственны. Голова у них полна романтических идей.

Засим она положила свою маленькую жирную ладонь на его руку и позвала

официанта, чтобы расплатиться.

Пока они шли к выходу между железными столиками, господин Мэкхит

дополнительно узнал, что, во всяком случае, все должно делаться строго

секретно и без ведома Пичема.

В тот же самый вечер он встретил Персика собственной персоной и получил

разрешение проводить ее немного. Как это ни странно, она шла по Олд

Оук-стрит к Мит-Гарденс, хотя ей нужно было идти на курсы домашнего

хозяйства.

Мэкхит было решил, что она спешит на свидание, что она постарается

отделаться от своего случайного попутчика, как только они дойдут до сквера.

Она действительно несколько раз посмотрела по сторонам, заглянула в аллеи,

но отнюдь не пыталась от него отвязаться и даже села с ним на скамейку в

кустах.

В легком платье она казалась очень красивой и выглядела совершенно

спокойной. Кстати сказать, она была вовсе не куколкой, а рослой, хорошо,

сложенной девушкой. Это была целая порция - никак не полпорции.

О Смайлзе и Коксе она и говорить не пожелала.

- Не стоит в такой чудный вечер, - сказала она. Ей показалось забавным,

что он уже знал о господине Коксе; она рассмеялась.

К тому времени, когда они двинулись в обратный путь, ему так ничего и

не удалось узнать, но произошло за это время многое. Под платьем на ней

почти ничего не было. Он не был счастлив, ибо самого главного она ему не

разрешила. Это отнюдь не пришлось господину Мэкхиту по душе, а то

обстоятельство, что она без всяких угрызений совести пропустила свои курсы,

навело его на самые черные мысли. Стало быть, там даже не проверяли учениц!

Как и в тот раз, после пикника, он точно не знал, удалось ли ему

продвинуться хотя бы на шаг, и это страшно мучило его. Ведь должно же это

что-нибудь для нее значить! В ее невинности он не сомневался.

В этот вечер господин Пичем тоже смотрел на свою дочь испытующим

взором.

Дела Компании по эксплуатации транспортных судов были в плачевном

состоянии. За день до описываемых событий разорвалась бомба.

БОМБА


Пичем поругался во дворе с Фьюкумби. Сначала солдат, довольный тем, что

нашел пристанище, аккуратно исполнял свои обязанности и внимательно ходил за

собаками для слепцов.

Кормить этих собак было не так-то просто: они должны были иметь елико

возможно жалкий вид, то есть все время находиться при последнем издыхании.

Слепец с откормленной собакой едва ли мог рассчитывать на настоящее

сострадание. Публика в подобных случаях руководствуется чистым инстинктом.

На таких собак вообще мало кто обращает внимания, и если пес случайно хорошо

откормлен, то какой-то внутренний голос предостерегает дающего: не стоит

выбрасывать деньги на ветер. Да будет известно, что эти люди подсознательно

ищут поводов к тому, чтобы не дать денег. Настоящий пес долгкен еле

держаться на ногах от слабости.

Поэтому вес собак постоянно контролировался. Если он отклонялся от

нормы, вина падала на Фьюкумби.

Пичем как раз производил дознание, он только что собирался выяснить,

как далеко зашел в своем бесстыдстве одноногий и не совершает ли он, внося в

тетрадь контрольные цифры веса, подлогов, чтобы не потерять кусок хлеба, как

вдруг пришел ресторатор. Он сообщил, что Кокс неожиданно явился на

"Красавицу Анну" и рвет и мечет.

Оба тотчас же отправились в доки. Действительно, Кокс находился там

среди стремянок и маляров. Бледный Истмен стоял подле него, уставившись

неподвижным взором в огромные, мрачные стены корабельного трюма. Он,

очевидно, не решался посмотреть в глаза вновь прибывшим.

Холодный взгляд, которым Кокс встретил Пичема, пронзил последнего

насквозь.

- Это один из тех кораблей, что вы продали британскому правительству?

Пичем сразу постарел на несколько лет.

Не то чтобы он свалился с неба на землю. Он и раньше смутно подозревал,

что в этом предприятии не все в порядке. Насчет Кокса он тоже не лелеял

никаких иллюзий. И все же он не ожидал такого конца.

Кокс нашел, что "Красавица Анна" никуда не годится. Пичем почувствовал,

что нет смысла вступать с ним в пререкания, даже и о том, что, в сущности,

не кто иной, как сам господин Кокс предложил им эти суда. Кокс попросту

ответит ему, что он, Кокс, никогда не видал в глаза этих судов. Все же

прочие осматривали их, и даже в присутствии свидетелей.

Пичем смутно догадывался, куда клонит Кокс (он всегда подозревал

какие-то сепаратные действия с его стороны). Не на государство, а на

Компанию по эксплуатации транспортных судов надвигался тайный замысел Кокса,

точно чудовищный паровой каток. Детали, естественно, еще не поддавались

учету. Господин Кокс не считал нужным открывать пока свои карты. Они даже не

обменялись ни одним словом.

Господин Кокс повернулся на каблуках и молча ушел, бросив на них

взгляд, полный презрения. Костюм его со спины более чем когда-либо имел

стандартный вид. У Пичема тоже не было ни малейшей потребности вступать со

своими товарищами по несчастью в обсуждение того, что их ждало впереди. Он

смутно слышал, как Истмен заметил, что необходимо сейчас же вызвать письмом

южноуэльского фабриканта и овцевода. Овцевода! Не проронив ни слова, Пичем

ушел.

Вечером у него поднялась температура, и он лег в постель с компрессом.

В эту ночь он не встал. Пусть горит свет! Все равно счет никогда не будет

оплачен!

Наутро он побрел, как тяжело больной, в доки, Он не нашел там ни одного

рабочего. Ремонт "Красавицы Анны" был приостановлен, очевидно по

распоряжению Истмена. Это показывало, как он оценивал ситуацию.

Вернувшись в полдень домой (не для того, чтобы поесть!) и узнав, что

его спрашивали какие-то два господина, он решил, что его уже разыскивает

уголовная полиция. Как-никак компания инкассировала первый платеж

правительства.

Это были, однако, как выяснилось из дальнейших расспросов, всего лишь

Истмен и примчавшийся в Лондон фабрикант. Пичем обрадовался, что они не

застали его.

Идти в контору Кокса не имело смысла: как только речь заходила об

адресе маклера, худосочная девица становилась немой как рыба.

И вдруг Пичем, возвращавшийся домой после тщетной попытки поговорить

все же с Истменом, встретил на Олд Оук-стрит господина Кокса в обществе

своей дочери.

Незадолго до этого Кокс случайно встретил Полли и пошел с ней, хотя она

его и не особенно к этому поощряла. Он заговорил с ней о каких-то интересных

картинках, которые он непременно хотел ей показать. Она не совсем поняла

его. Он не внушал ей симпатии.

Когда Цичем подошел к ним, Кокс сделал вид, будто между ним и Пичемом

никогда не было ни малейших недоразумений. Он протянул ему руку в перчатке,

другой рукой дружески похлопал его по плечу и вскоре откланялся.

За ужином в голове у господина Пичема крутилось мельничное колесо.

После ужина он удалил из комнаты брюзжащую жену и учинил Персику

допрос.

Он не церемонился с дочерью и установил, что господин Кокс дал ей свой

адрес, который скрывал от компаньонов. Пичем предпочел не спрашивать ее - с

какой целью. Он прошел в темную маленькую контору и несколько минут тупо

смотрел в слепое окно. Потом торопливо написал письмо, вернулся в столовую и

приказал Полли немедленно отнести его господину Коксу.

Полли очень удивилась. Было уже половина десятого.

Тем не менее она надела шляпу и пошла к господину Коксу.

Господин Кокс был дома. Когда ему доложили о приходе молодой девушки,

которая явилась с письмом от отца и ожидает ответа в одной из многочисленных

комнат его квартиры, он смущенно положил салфетку на стол и поспешно вышел.

Он жил вместе с сестрой, весьма решительной маленькой особой, ценившей

своего брата совсем не так высоко, как ему бы того хотелось, и не скрывавшей

своего мнения о его нравственных качествах.

Брат доставлял ей немало неприятностей.

Он обладал незаурядными коммерческими способностями, к тому же взгляды

его касательно добропорядочной, честной жизни ничем не отличались от обычных

в его кругу взглядов. Он держался того мнения, многими, впрочем,

разделяемого, что между деловой и личной жизнью существует огромная разница.

В деловой жизни человек прямо-таки обязан всячески использовать любой шанс,

сулящий наживу, подобно тому как он не смеет выбрасывать кусок хлеба,

являющегося, как известно, Божьим даром; в личной жизни человек, напротив,

не имеет права наступать ближнему на ноги. В этом смысле у него были вполне

корректные взгляды.

К сожалению, Кокс не всегда находил в себе силы жить согласно своим

принципам. Между его взглядами на обязанности джентльмена по отношению к

женскому полу и взглядами на сей предмет его сестры не было ни малейшей

разницы; он точно так же, как и сестра, в сущности даже в тех же выражениях,

осуждал свои - к сожалению, постоянные - срывы в этой области. Он часто

говаривал задумчиво: "Я не властен над собой". Ни его сестра, ни он сам не

Могли, можно сказать, ни на минуту предоставить его самому себе.

При всем том страсти Кокса влекли его, с точки зрения социальной, на

дно. Сильней всего притягивали его самые мерзкие бабы. Впрочем, против

служанок он также не мог устоять.

То же самое происходило и с его костюмами. Вкус его был ужасен. Костюмы

Кокса вызывали у его сестры физическую тошноту. Но он не мог отказаться от

них, как не мог отказаться от служанок.

Сестра дарила ему по всякому поводу превосходные галстуки. Он покорно

надевал их. Но в передней, точно одержимый каким-то демоном, он засовывал в

карман еще один галстук. И когда он выходил на лестницу, этот галстук уже

болтался на его шее, красный и нахальный.

То были, несомненно, болезненные явления. Сам он приписывал их

заболеванию кишечника. Эти припадки непреоборимой чувственности являлись

следствием хронического запора.

Сестра по мере сил поддерживала его в этой трагической борьбе с самим

собой. Иногда, впрочем, когда на него "находило", он до того забывался, что

воспринимал ее помощь как вмешательство в его личные дела и резко отклонял

ее.

Поэтому, когда ему доложили о приходе девицы Пичем, сестре его не

оставалось ничего иного, как придумать себе какое-то занятие в соседней

комнате и кашлять там возможно громче.

В этот вечер Кокс был в особенно скверном состоянии. Весь день его

одолевали страсти. Его так допекло, что он тотчас же предъявил Персику свою

коллекцию фотографий, состоящую из голых женщин во всевозможных позах.

Сделал он это под тем предлогом, что это свежая, только сейчас полученная

партия.

Персик взглянула на них и мгновенно зарделась. Фотографии были на

редкость мерзкие.

Тем временем Кокс прочел письмо, содержавшее лишь просьбу о разговоре с

глазу на глаз.

На письменном столе, покрытом толстым стеклом, валялась большая золотая

брошь. Она принадлежала когда-то покойной матери Кокса. В ней было очень

много золота; главным украшением ее были три больших дешевых светло-голубых

камня. Судя по всему. Кокс унаследовал свой вкус от матери.

Дочитав письмо, а может быть, и придя к заключению, что девица Пичем

достаточно насмотрелась фотографий, он взял брошь со стола, протянул ей и

спросил, как она ей нравится.

- Довольно мило, - сказала она чуть сдавленным голосом.

- Она может быть вашей, - сказал Кокс и поглядел в угол комнаты.

Полли, разумеется, ничего не ответила. Она совершенно спокойно сидела в

кресле и даже вежливо улыбнулась ему, точно он пошутил. - Коксу пришлось

основательно взять себя в руки. Он уже подумал о том, что неплохо бы

проводить ее домой, но тишина в соседней комнате показалась его сестре

подозрительной; она вошла и завязала разговор с Полли.

Кокса беспокоили фотографии, лежавшие перед ней на столе, но Полли во

время разговора как бы случайно перевернула их.

Она отлично умела обходиться с мужчинами, и на господина Кокса эта

маленькая деталь произвела превосходное впечатление.

Вскоре затем Полли ушла домой и сообщила своему отцу, что господин Кокс

придет к нему на следующий день.

Этот господин не понравился ей. Но она не могла забыть про брошь,

которая произвела на нее сильное впечатление. На следующее утро, принеся

одноногому Джорджу полагающийся ему стакан молока, Полли рассказала ему, что

получила от некоего пожилого господина большую брошь в подарок и что она ему

вскорости ее покажет. В течение дня она неоднократно вспоминала брошь, в

особенности вечером, ложась спать.

Кокс действительно пришел на следующий день. Он отказался пройти из

полутемной лавки в контору. На нем был кричащий желтый дождевик, и говорил

он очень серьезно, тихим голосом.

Он признался, что при виде транспортного судна "Красавица Анна" потерял

власть над собой. Это корыто никуда не годится! Правда, он сам первый

упомянул о фирме "Брукли и Брукли", но ведь он и в глаза не видел ее судов.

Он даже не осмелится показать эти плавучие гробы своему другу

статс-секретарю. Самое скверное, по его мнению, то, что первый платеж уже

произведен и адмиралтейство рассчитывает на корабли. Компании, в которой он

- теперь уже можно сказать, слава Богу, - не состоит, могут попросту

предъявить обвинение в жульничестве, ибо уже известно, что она производила

осмотр судов и что эксперт по имени Байл дал о них отрицательный отзыв.

Кокс намекнул, что, по его мнению, остался один выход - немедленно

купить другие, действительно исправные суда. Изъятие имен "Красавица Анна",

"Юный моряк" и "Оптимист" и замену их другими именами он так и быть возьмет

на себя. Так или иначе, нельзя допустить, чтобы эти суда считались

купленными его другом.

Сегодня Пичем уже не казался той развалиной, какой он был вчера. Он,

разумеется, понимал, что не может тягаться с таким противником. Сам он был

велик и даже грозен совсем в другой области. Эту область он покинул.

Подхваченный волной патриотизма, прокатившейся по стране, он затеял новое

дело. Теперь он был безвреден, как крокодил на Трафальгарской площади. И все

же сознание, что он имеет дело исключительно с человеческой подлостью,

странным образом вновь пробудило в нем уверенность и кое-какие надежды. Так

или иначе, он опять был среди людей.

Спокойно, почти холодно оглядел он болтливого Кокса. Потом сдержанно

заметил, что, насколько ему известно, других судов вообще нет.

- Напротив, - медленно сказал Кокс, - в Саутгемптоне есть, например,

одно судно.

Пичем кивнул.

- За сколько вы меня выпустите? - сухо спросил он.

Кокс сделал вид, что не слышал его вопроса, и Пичем его не повторил.

Теперь он знал, что господин Кокс затеял очень большое дело.

После короткой паузы, побродив по лавке и полюбовавшись запыленными

инструментами, господин Кокс присовокупил, что совершенно необходимо с

удвоенной энергией возобновить ремонтные работы в доках. Осматривать при

официальной приемке будут, вероятно, только для вида, стало быть, нужно хотя

бы с виду привести суда в порядок.

Стоя на пороге, он прибавил, что, кстати, в среду на той неделе ему

случайно придется съездить по делам в Саутгемптон.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ


Мы жаждем ближнего прижать к устам,

Но обстоятельства мешают нам!

Финал "Трехгрошовой оперы":

"Об изменчивости различных

обстоятельств"

СЕРЬЕЗНЫЕ СОВЕЩАНИЯ


Как, вероятно, не всем известно, война вызывает не только подъем

чувств, но и значительное деловое оживление. Она влечет за собой множество

бед, но деловые люди обычно не имеют оснований жаловаться на нее.

Вступая в Компанию по эксплуатации транспортных судов, Пичем надеялся

приумножить свои доходы. Некоторую роль в этом решении сыграло то

обстоятельство, что дочь его достигла брачного возраста, вследствие чего

дополнительные барыши были крайне желательны.

Неудачный исход деловых операций в незнакомой ему области вынудил

Пичема приступить к ряду длительных весьма серьезных совещаний со своим

управляющим Бири.

Изо дня в день сидели они в конторе за обитой жестью дверью: Пичем с

неизменной шляпой на затылке - за американским столом, придвинутым к стене,

в которой под самым потолком было пробито крошечное окошко, коренастый Бири

- в углу, на хромом железном стуле.

Пичем сидел в одном жилете, открывавшем взору грязные рукава рубашки,

положив руки на стол, и не глядел на Бири, непрестанно жевавшего окурок

сигары, который он, казалось, выудил много лет тому назад из сточной канавы.

- Бири, - неоднократно повторял Пичем в эти дни, - я недоволен вами. С

одной стороны, вы чрезмерно суровы, с другой - не умеете выжать из людей

все, что можно. С одной стороны, ко мне все время поступают жалобы, что вы

недостаточно вежливы с людьми, с другой стороны, я не вижу заработков.

Девчонки из портняжной мастерской утверждают, например, что они работают

сверхурочно, а обмундирование для солдат не двигается с места, хотя их там

четырнадцать человек вместо девяти. Вы знаете, что у меня не должно быть

никакой сверхурочной работы, но разбухших, дорогостоящих штатов у меня тоже

не должно быть. Времена тяжелые, очень тяжелые. Англия ведет изнурительную

войну, дело не терпит ни малейшей перегрузки, а вы себе и в ус не дуете.

Если телега опрокинется, то все, кто работает в нашем предприятии и

зарабатывает благодаря нам кусок хлеба, окажутся на улице. А это может

случиться в любой момент. Я жду от вас предложений.

- А если я начну экономить, вы опять скажете, что я деру шкуру со

служащих, - угрюмо сказал Бири.

- Вы это и делаете! Новичок орал сегодня так, что за три квартала было

слышно. Это никуда не годится.

- Нельзя же заткнуть ему глотку диванной подушкой, он задохнется и что

вы тогда запоете? Сами знаете, никто из них не сдаст выручки, если мы станем

угощать их сигарами и сюсюкать: "Как делишки, старина?" А новичка мы

обработали в назидание другим. Эта зеленая молодежь вообще стала

рассчитываться очень нерегулярно. Мы ему тут же объяснили, что он пострадал

за других, а потом, как только вы ушли, мы обошлись с ним по-хорошему.

- Так или иначе, мне надоело предупреждать вас, Бири. Я этого не

потерплю. И выручка "солдат" тоже падает. Мы трещим, Бири. Придется мне

закрыть лавочку.

- Да, "солдаты" не окупаются, это верно, господин Пичем. Я лично

проверял; публика на это не идет; тут ничего не поделаешь. Я вам говорил -

нечего нам соваться в политику.

Пичем задумался. Он уставился в угол запыленного стола, и его будничное

лицо сразу потеряло свою незначительность.

- Все дело в том, - сказал он, - что ваши люди не разбираются в

происходящем. Поместите несколько толковых статей о военной жизни и о Южной

Африке в "Оливковой ветви", и ваши солдаты хоть мало-мальски поймут, что от

них требуется.

В одном из подвальных помещений у Пичема печаталась собственная газета

"Оливковая ветвь", выходившая еженедельно и содержавшая семейную хронику

всех приходов - объявления о смерти, о свадьбах, о крестинах. Эта хроника

была крайне необходима для выпрашивания милостыни на дому. Кроме того,

газета публиковала множество трогательных рассказиков, изречения из Библии и

в каждом номере помещала головоломку.

- К тому же, - продолжал Пичем, - мы сами делаем массу глупостей.

Нельзя посылать людей на улицу, если давно не поступало известий с фронта.

Это в корне неправильно. Вот теперь, например, буры осадили этот самый

Мафекинг, и война не двигается с места; это отнюдь не говорит в пользу

армии. Люди с полным основанием спрашивают: чего ради вы теряете руки и

ноги, если все равно толку от этого мало? Бездарность никогда не найдет

поддержки. И прежде всего никто не любит, чтобы ему напоминали о войне, если

она не имеет успеха. Не говоря уже о том, что у всех возникает мысль: пусть

радуются, что они по крайней мере дома, - другим гораздо хуже приходится.

Совершенно правильная мысль: одеть часть наших людей - тех, что помоложе, -

в военные мундиры, но ни в коем случае нельзя выпускать их на улицу, когда

на фронте затишье. А ну-ка, позовите ко мне людей!

Бири позвал людей - по крайней мере тех, что были налицо. Они были

одеты в потрепанные мундиры и имели мрачный вид. Они ничего не зарабатывали.

Пичем молча осмотрел их. Взгляд его казался при этом рассеянным и ни на

чем не задерживался. Многолетний опыт научил его этому взгляду.

- - Никуда не годится! - сказал он неожиданно грубо; Бири, точно верный

пес, ловил каждое его слово, ибо он верил в непогрешимость своего хозяина. -

Что это вы на себя напялили? Разве это английские солдаты? Это шахтеры.

Взгляните хотя бы вот на него! - Кивком головы он указал на долговязого

пожилого человека с угрюмым лицом. - Это же критикан, это коммунист! Разве

такой умрет за Англию? А если и умрет, то с охами и вздохами, предварительно

выторговав себе побольше жалованья. Солдаты - молодые, бравые ребята, они в

самой тяжелой беде не теряют свежести и бодрости. А эти чудовищные увечья!

Вам нравится смотреть на них? Вполне достаточно руки на перевязи. И мундиры

должны быть чистенькие. Смысл должен быть такой: у него ничего не осталось,

кроме мундира, но мундир он бережет! Это привлекает, это примиряет. Мне

нужны джентльмены! Сдержанный и вежливый, но не раболепный тон! В конце

концов такая рана почетна. Вон тот годится, остальным - сдать

обмундирование!

"Солдаты" вышли. Ни долговязый, ни кто-либо другой не моргнули глазом:

речь шла о деле.

- Итак, Бири, прежде всего - бравые, рослые ребята, которых имеет смысл

посылать на фронт и которым всякий посочувствует, если с ними что-нибудь

случится. Во-вторых, никаких отталкивающих увечий! В-третьих, чистенькое,

как стеклышко, обмундирование. В-четвертых, выпускать на улицу этих

красавчиков томми только в тех случаях, когда правительственные бюллетени

сообщают о каких-нибудь переменах на фронте; победа или поражение - это

безразлично, лишь бы перемена! Разумеется, вам придется читать газеты. Я

вправе требовать от моих служащих, чтобы они были на высоте и знали, что

делается на свете. Кончаются служебные часы, но служба не кончается. Вы

сдаете, Бири, повторяю вам это в сотый раз!

Бири вышел с пылающим лицом и в ближайшие же дни круто взялся за дело.

В мастерских начались увольнения, а в конторе - избиения. Но господин Пичем

знал, что в его предприятии почти уже нечего рационализировать. Все было

рационализировано до конца. Убытки, которыми грозило дело с транспортными

судами, нельзя было покрыть доходами с предприятия.

Пичем пытался восстановить в памяти взгляд, которым Кокс при нем смерил

его дочь.

ПЯТНАДЦАТЬ ФУНТОВ


Девице Полли Пичем приходилось туго. Она вынуждена была самолично

относить в прачечную свое белье и благодарила Бога, что мать из-за

усилившегося недомогания Пичема перестала этим бельем интересоваться.

Несколько раз она убегала к господину Смайлзу за советом. Но юноша

редко бывал дома.

Когда она один раз все же застала его, он сказал ей:

- Мы что-нибудь придумаем. Но в будущем придется быть осторожней. К

чему существуют предохранительные средства, если ими не пользоваться?

После этого он в самых оскорбительных выражениях заговорил о господине

Бекете. А между тем господин Бекет был, право же, совершенно неповинен во

всем происшедшем.

В доме жила старуха служанка. Полли обратилась к ней за помощью.

Вдвоем они перетащили старую медную поясную ванну в маленькую комнатку,

И Полли часами шпарилась в ней, со стонами поливая себе ляжки чуть ли не

кипятком из больших кувшинов.

Помимо этого старуха принесла несколько горшков, полных какого-то

коричневого и зеленого отвара; все это надо было выпить. Время от времени

она просовывала в дверь голову, похожую на голову наседки, и спрашивала,

подействовал ли уже отвар. Отвар не действовал.

Одноногий Джордж до известной степени примирился с жизнью среди собак.

В свободное время он валялся на заднем дворе, в крошечной будке из листового

железа; там, среди старых инструментов и обломков, он поставил себе складную

кровать. Чтобы рассеяться, он читал истрепанный том "Британской

энциклопедии", подобранный им в нужнике. В томе недоставало половины, и к

тому же это был не первый том. Тем не менее из него можно было почерпнуть

множество сведений; правда, для законченного образования их было

недостаточно. Но у кого оно есть?

Однажды Персик застала его за чтением и пообещала не выдавать его

господину Пичему. Господин Пичем, по мнению солдата, едва ли принадлежал к

числу тех хозяев, что платят своим служащим жалованье для того, чтобы они

могли пополнить свое образование.

Как-то раз одноногий отлучился из будки, и Полли взяла книгу с собой,

надеясь почерпнуть из нее какие-нибудь сведения для себя лично. Однако она

не знала слов, обозначающих то, что ей было нужно, а может быть, эта часть

человеческих знаний находилась в другом томе. Так или иначе, она ничего не

нашла.

Джордж пришел в ужас, не найдя своей книги. Несколько дней подряд он

уныло лежал на койке и даже забросил собак. Со стороны Персика было большой

ошибкой не вернуть ему книгу после того, как она ее прочла. Когда у людей

горе, они становятся еще равнодушней к своим ближним.

Несколько дней спустя ей вновь довелось встретиться с Джорджем на

собачьем дворе. Она помогала ему перевязывать лапу больному шпицу. Внезапно

она, не поднимая глаз, спросила его, как поступают девушки, когда им

кажется, что у них не все в порядке. Она спрашивает его потому, что к ней

обратилась за советом одна подруга по курсам домашнего хозяйства.

Джордж сначала молча перевязал обрывком носового платка лапу скулящего

пса, а затем изрек столь же мудрую, сколь и отвлеченную сентенцию.

Вечером он, однако, надел штатское и отправился в город, а на следующее

утро вызвал Полли на двор.

Он сказал ей, что, буде она того пожелает, она может после обеда пойти

в Кенсингтон к некоему женскому врачу - человеку неглупому и имеющему

большую практику.

Этот адрес дала ему его приятельница - та самая, у которой он жил во

время пребывания ее мужа на фронте и которую посетил накануне вечером.

Собственно говоря, у него было даже два адреса - врача и повивальной бабки.

Последняя годилась больше для бедных девушек. Фьюкумби полагал, что Персику

скорей подойдет врач, который работает не так грязно.

Полли побоялась идти одна, и солдат пошел с ней.

Врач занимал квартиру в одном из тех доходных домов, что до отказу

переполнены нищетой и грязью. Подниматься к нему нужно было на третий этаж,

по узкой лестнице, мимо множества распахнутых настежь дверей, словно комнаты

не были в состоянии вместить столь непомерную нужду. Тем более поражало, что

квартира врача сама по себе имела весьма комфортабельный вид. Великолепие

начиналось уже в прихожей. По углам стояли пальмы в огромных кадках, на

стенах висели ковры - явно не отечественного происхождения. Жалкими казались

пальто и зонтики пациенток, висевшие на железной вешалке.

В приемной сидели семь-восемь женщин, сплошь представительницы среднего

сословия. Открыв дверь своего кабинета, чтобы впустить следующую пациентку,

врач кивком головы вызвал Полли, которая была одета лучше других. Она

последовала за ним подавленная; солдат остался в приемной.

Врач был то, что женщины называют "красивый мужчина", с высоким лбом и

холеной, мягкой бородкой. По тому, как он складывал руки, было видно, что он

ими особенно гордится. Лицо у него было, впрочем, довольно потасканное,

выражение глаз тоже малоприятное, а голос несколько елейный.

Пока он, к тайному ужасу Полли, записывал ее имя и адрес, она оглядела

комнату. На стенах висело всевозможное оружие - негритянские копья, луки,

колчаны и короткие ножи, а также старинные пистолеты. В углу, в стеклянном

шкафу, лежало несколько хирургических инструментов, выглядевших гораздо

более страшно. Стол был покрыт довольно толстым слоем пыли.

- Да, - откинувшись на спинку кресла и сложив белые руки, начал врач,

хотя Полли, кроме своего имени, не произнесла ни слова, - то, чего вы хотите

от меня, совершенно невозможно, милая барышня. Уяснили ли вы себе вообще,

какое требование вы мне предъявляете? Всякая жизнь священна, не говоря уже о

том, что на этот счет существуют полицейские правила. Врач, который сделает

то, о чем вы просите, немедленно лишится практики и, кроме того, сядет в

тюрьму. Вы скажете - сколь часто нам, врачам, приходится эта выслушивать в

приемные часы! - что это средневековые законы. Ну что ж, милая моя барышня,

не я их писал. Ступайте, стало быть, тихо-мирно домой и покайтесь вашей

маменьке. Она женщина, как и вы, и поймет вас. Да у вас, наверно, и денег не

хватит на такую операцию. Кроме того, совесть не позволит мне взяться за

такое дело. Ни один врач не захочет ради каких-то паршивых десяти или

двадцати фунтов ставить на карту все свое существование. Мы не глухи к

нуждам ближнего. В качестве врачей мы проникаем взором во многие глубины

социальных бедствий. Будь хоть малейшая возможность, будь вы хоть чем-нибудь

больны, ну по крайней мере чахоткой, я сказал бы: "Ладно! Давайте, в пять

минут все будет готово, и никаких осложнений". Но вы никак не похожи на

чахоточную, поверьте мне. Когда вы в припадке девического легкомыслия

предавались наслаждению, вы должны были подумать о последствиях. Надо быть

осмотрительной, нельзя отдаваться чувствам, как бы приятны они ни были. А то

потом скорей-скорей к дяденьке доктору, ахи и охи, "господин доктор - то", и

"господин доктор - се", и "господин доктор, не губите меня". А что

пользующий вас врач подвергается величайшему риску и губит себя только

оттого, что он из простого человеческого сострадания не считает себя вправе

отказать вам в помощи, об этом вы, разумеется, не думаете! О, эгоизм! В

конце концов это запрещено законом, и если даже врач, идя навстречу

пациентке, откажется от наркоза, то операция все же обойдется в пятнадцать

фунтов, и при этом деньги вперед, а то потом вдруг начинается: "Как?! Что?!

Вы мне вытравили плод?" И врач, которому ведь тоже нужно жить, остается с

носом. Не может же он, имея подобную пациентку, вести книги и рассылать

счета, хотя бы уже ради самой пациентки. Если он не глуп, он просто ставит

на своей потере крест. Он просто разоряется. Зарождающаяся жизнь, милая моя

барышня, так же священна, как и всякая жизнь. Недаром религия столь резко

высказывается по этому поводу. Я принимаю по субботам после обеда, но

предварительно подумайте хорошенько, можете ли вы взять на себя эту

т_я_ж_е_л_у_ю о_т_в_е_т_с_т_в_е_н_н_о_с_т_ь, и лучше откажитесь. И принесите

деньги, а то можете вовсе не приходить... Вот сюда, пожалуйте, дитя мое!

Полли вышла подавленная. Откуда взять пятнадцать фунтов?

Девица и солдат угрюмо шли рядом.

- Есть еще один адрес, -сказал солдат после паузы.

Они решили воспользоваться им.

Повивальная бабка оказалась толстой старухой и принимала в жилой

комнате. Полли села на красный плюшевый диван.

- Цена один фунт, - начала старуха недоверчиво. - Дешевле никак нельзя.

А то эти свиньи имеют обыкновение истекать кровью на диване, и мне еще

приходится нести расходы. А если вы заорете, я сразу все брошу, и можете

убираться. Деньги у вас при себе? Тогда в полчаса все будет готово.

Полли встала.

- У меня нет при себе денег. Я приду завтра.

Спускаясь по лестнице, она сказала Фьюкумби:

- Я все рассмотрела. Больно уж грязно.

- Это скорей для горничных, - сказал солдат.

Они пошли домой.

Мысли Персика сосредоточились на отцовской кассе.

К воровству она испытывала некоторое отвращение; это чувство было

привито ей с раннего детства вместе со склонностью к воровству. Ей давали

несколько грошей (на сладости) и множество добрых советов. Когда она

запускала мизинец в банку с вареньем, ее ужасно мучила совесть. Варенье было

сладко, мысль о запрете горька. "Бог, - говорили ей, - видит все: он день и

ночь за тобой следит". Должно быть, он видел все, что она делала. В

некоторых случаях это было с его стороны просто неделикатно. Когда Бог, с ее

точки зрения, насмотрелся достаточно таких вещей, каких наверняка не мог

одобрить, он, очевидно, увидел уже так много, что едва ли стоило изводить

себя добродетельным поведением в расчете на его снисхождение. Список

преступлений был уже полон, новым преступлениям в нем, совершенно очевидно,

не хватило бы места, а следовательно, их можно было совершать безнаказанно.

Полли была пропащая душа и могла теперь все себе позволить.

В конце концов только ленью взрослых можно было обьяснить, что они

заставляли Бога, точно дворнягу, сторожить какие-то банки с вареньем и кассы

в лавках.

Но между кражей нескольких пенсов и кражей пятнадцати фунтов была

большая разница.

Персик заблуждалась, преувеличивая технические трудности кражи. Она

могла без особого труда обокрасть отца.

Касса была прочная, но господин Пичем носил крупные деньги в карманах

брюк. Он непреклонно отнимал у нищих их пенни, менял на серебро и небрежно

совал в карман, полагая, что в конечном счете его не спасут ни эти, ни какие

бы то ни было деньги. То, что он их попросту не выбрасывал,

свидетельствовало только о его добросовестности и полном отсутствии веры в

будущее: он не считал себя вправе выбрасывать даже самую малость. Имей он

миллион шиллингов, он рассуждал бы точно так же. Он был убежден, что ни его

деньги (как и вообще все деньги на свете), ни его голова (как и вообще все

головы на свете) все равно ему не помогут. По этой самой причине он и не

работал, предпочитая носиться по своему предприятию, сдвинув шляпу на

затылок, засунув руки в карманы и только следя за тем, чтобы все было в

порядке.

Его дочь спокойно могла бы в течение одной недели вытащить у него из

кармана эти пятнадцать фунтов, хотя бы ночью в спальне; попадись она даже,

это было бы не так страшно, как ей казалось. Если бы господин Пичем,

например, проснулся и увидел свою дочь, очищающую его карманы, он бы и

глазом не моргнул, - это было бы просто продолжением его снов. Дочь была бы

наказана, но едва ли уронила бы себя в его глазах. Никто не мог уронить себя

в его глазах.

К сожалению, люди слишком мало знают друг друга, и Полли была уверена,

что ей не удастся стянуть у отца столь нужные ей пятнадцать фунтов.

Когда она назвала эту сумму солдату, он тут же на дворе предложил ей

"обломать" виновника бедствий. Есть такие копилки, которые приходится

ломать, чтобы достать из них деньги. Увы, господин Смайлз не был копилкой. И

мысли Полли вновь сосредоточились на господине Бекете.

Солдат же, осмотрев своих собак и вернувшись в будку, снова улегся на

походную кровать. Если бы он начал думать, мысли его были бы приблизительно

таковы.

"Итак, опять недостает пятнадцати фунтов. Если бы они найтись и тем не

менее родился ребенок, это было бы совершенно необъяснимо. Какая женщина

могла бы быть столь бесчеловечней, чтобы обречь свое дитя на подобную жизнь,

найдись у нее пятнадцать фунтов, вабике достаточных для того, чтобы не дать

ему родиться? Как могло бы существовать такое огромное количество людей,

рвущих друг друга на части ради двух-трех глотков воздуха, не всегда

протекающей крыши и какого-то количества невкусной еды, если бы всякий раз

находились пятнадцать фунтов на вытравливание плода? Кого бы гнали тогда на

очередную войну и кому бы она была нужна? Кого бы эксплуатировали, доведя

собственную мать эксплуатацией до такого состояния, что у нее не нашлось

пятнадцати фунтов? Законы частной собственности незыблемы, говорят

профессора. Имущих невозможно уничтожить, - почему тогда не уничтожить хотя

бы неимущих? Закон запрещает вытравливать плод, а несчастные бедняки

утверждают, что они были бы счастливы, если бы им разрешили вытравливать

его. Стало быть, они восстают против Закона. Они хотят, чтобы в их

внутренностях копались ножами, чтобы плод их любви выскабливали и бросали в

отхожее место! Нет, простите, таким желаниям никто не станет потакать! Да и

каково бесстыдство! Разве церковь не объявила жизнь священной? Как же смеют

эти женщины восставать против жизни, отказываясь населять детьми этот

тесный, вонючий, наполненный голодным воем каменный колодец? Они должны

взять себя в руки, а не распускаться! Глотнуть виски, стиснуть зубы - и

рожать без разговоров! Этак все откажутся рожать. Конечно, своя рубашка

ближе к телу, и собственного ребенка жалко обрекать на такую жизнь. Для ее

ребенка надо, конечно, сделать исключение! О, проклятый эгоизм! Хорошо еще,

что вытравливание плода стоит денег. А то бы удержу не было..."

"Так примерно думал бы солдат, если бы он начал думать, Но он не думал:

он был воспитан в уважении к дисциплине.

Тем не менее через некоторое время он встал и пошел наверх, чтобы

поделиться с Персиком кое-какими соображениями, появившимися у него, покуда

он валялся на койке. Он решил отвести Персика к своей приятельнице. Та,

несомненно, найдет какой-нибудь выход.

Когда он вошел в маленькую, выкрашенную розовой краской комнату, Персик

лежала на спине, держа руки чинно по швам, и глядела в потолок.

Фьюкумби уже собрался заговорить, как вдруг его взгляд упал на

встрепанную книгу, лежавшую на плетеном стуле. Это был том "Британской

энциклопедии" или, вернее, половина его - та самая, с которой он так

сроднился. Несколько страниц из этого тома он знал уже наизусть; но как

много осталось еще неизученных!

Тот факт, что книга, по которой он так скучал, валялась здесь, потряс

солдата. Он даже не обрадовался, что нашел ее вновь. Он был потрясен тем,

что она пропала. Ведь в глазах его она была невероятно ценной. Он даже был

бы готов приобрести ее в лавке у старьевщика, если бы она там случайно

оказалась, - но каким образом именно этот том мог бы там оказаться? Такие

вещи случаются не чаще одного раза в десятилетие. Для Персика эта книга, как

мы знаем, не представляла никакой ценности. А Фьюкумби, пожалуй, не мог бы

даже сразу сказать, на что он согласился бы обменять ее, - разве что на

полный том. И тем не менее он не мог прямо подойти к столу и воскликнуть:

"А, - да вот же моя книга! Как она сюда попала?" Поступить так - значило бы

самым неподобающим образом умалить серьезность столь вопиющего факта. Найдя

книгу в этой комнате, Фьюкумби в корне изменил свое мнение о девице Пичем.

Поэтому, когда Полли спросила, что ему нужно, он невнятно пробормотал

что-то вроде "справиться о вашем здоровье" и вышел, не взглянув больше ни на

нее, ни на книгу. Она была так подавлена, что не обратила внимания на его

странное поведение.

Вместе с ним ушел от нее благожелательный человек, необходимый и ничем

не возместимый в этом мире, и совет, который мог бы, пожалуй, изменить ее

жизнь.

Вскоре Полли опять пошла к Смайлзу. Ввиду того, что его квартирная

хозяйку уже начала кое-что подозревать, они отправились в городской парк.

Полли хотела сесть на скамью, но Смайлз настоял том, чтобы они удалились в

кусты.

Полли восприняла это как вымогательство.

Обвив рукой ее талию, Смайлз сообщил ей, что он изо всех сил старался

что-нибудь разузнать.

- Не думай, что я не ломаю над этим голову, - сказал он, прильнув щекой

к ее щеке. - Все это ужасно неприятно. Кроме того, ты стала такой

раздражительной! Вместо того чтобы тихо сидеть на месте, ну, хотя бы здесь,

под кустами, где так красиво, взгляни-ка на луну: сегодня она какая-то

особенная, но, милая, ты же не смотришь... Так вот, я говорю: вместо того

чтобы чуточку отвлечься - это бы тебе, право, не помешало, - ты все время

заводишь все ту же старую шарманку - неужели же ты меня больше не любишь?

Тебе уже не нравится, когда я кладу тебе руку вот сюда, на грудь? Ты мне не

доверяешь! В конце концов это моя обязанность - выручить тебя из беды, в

которую я тебя вовлек, хотя ты тоже была в некоторой степени причастна - не

станешь же ты отрицать, любовь моя! Так вот, слушай: я нашел средство, я

теперь точно знаю, как это делается; это довольно просто, ты одна

справишься, и это ничего не стоит. Берется луковица...

Она поглядела на него с недоумением. Он поспешно продолжал, убрав руку:

- Луковица, простая луковица, какие бывают на кухне. Ее сажают и ждут,

покуда она даст ростки. Дело в том, что она в любом месте пускает корни.

Совсем тоненькие корешки... Понимаешь? Когда она пустит корни - это

продолжается примерно два-три дня, - ее выдергивают, и вместе с ней выходит

все. Просто, а?

Полли встала возмущенная. Она отряхнула с юбки приставший мох и

поправила шляпку, не произнеся ни слова. Он надулся, но она коротко сказала:

- Если бы луковица могла помочь, никто не стал бы платить пятнадцать

фунтов. Тут кровью истечешь!

Они поспешно вышли парка. Прощаясь, он довольно ясно дал ей понять что,

по его мнению, он сделал все, что мог.

Полли знала, что Бекета зовут еще и Мэкхитом, и слышала кое-что про его

лавки. Все это он ей сам рассказал. Так как он торговал и лесом, он имел

всяческое право именоваться лесоторговцем.

Полли часто встречала его, и однажды она попробовала рассказать ему о

своей встрече с маклером Коксом. Она умолчала о том, что была у него на

квартире, и о письме отца, но упомянула об интересных снимках, которые он

обещал ей показать. Она прибавила, что намерена на днях посетить Кокса, так

как его сестра - очень милая женщина.

Господин Бекет мрачно выслушал ее, с таким видом, словно он готовился в

ближайшее время принять какое-то важное решение...

Под вечер Полли спустилась вслед за матерью в погреб, где на дощатых

полках хранились яблоки. Она знала, что госпожа Пичем не любит, чтобы за ней

туда ходили. Но Полли нарочно искала случая поговорить с ней именно там, а

не где-нибудь в другом месте.

Открыв дверь, она спугнула мать, стоявшую у полок со стаканом виски в

руке. Бутылка стояла на столе. Госпоже Пичем было крайне неприятно, что муж

заставляет ее из-за жалкого стакана виски показываться дочери в столь

недостойном виде. Ей было сорок шесть лет, и отсутствие свободы возмущало

ее.

Полли же всего охотней разговаривала с матерью именно в тех случаях,

когда та чувствовала себя виноватой, ибо при других обстоятельствах она

умела быть удивительно противной. Полли сообщила ей, что намерена выйти

замуж за господина Бекета.

- Его и Бекетом-то не зовут, - недовольно сказала госпожа Пичем.

- Да, его зовут Мэкхит - или, вернее, его, может быть, так зовут, -

спокойно сказала Персик.

- А Пичем? Что скажет Пичем по поводу мужа, которого зовут, может быть,

так, а может быть, и иначе? - спросила госпожа Пичем, одним рывком

переставляя стакан на другую полку. - На такого мужа нельзя положиться. У

меня тоже есть глаза, и я вижу, как он танцует, когда ему кажется, что я на

него не гляжу. И потом он думает, что от четырех-пяти стаканов того пойла,

что дают в "Каракатице", я уже готова. Человек, занимающийся приличным

делом, не станет так хватать за бедра молодую девушку. Брось дурачить меня!

Дорогая Полли, у тебя не может быть основательных резонов выходить замуж за

такого человека. Тут что-то другое, а что именно - я даже говорить не хочу.

Он вскружил тебе голову, вот в чем дело!

- Да, он мне нравится.

- Ну ясно! О чем я и говорю! - торжествующе воскликнула госпожа Пичем.

- У тебя рассудок помутился. Ты втюрилась в него и перестала соображать,

сколько будет дважды два.

Полли рассердилась.

- Не болтай так много, - сказала она с достоинством, - скажи папе,

пусть он с ним поговорит. - Она повернулась и ушла к себе.

Госпожа Пичем вздохнула и угрюмо опорожнила стакан. Ночью она

поговорила с мужем. Она знала Полли.

За несколько часов до этого Пичему пришлось пережить ужаснейшую сцену с

участием Кокса. Встретившись с компаньонами в задней комнате винного

погреба, маклер открыто потребовал, чтобы они приобрели новые суда. Это

требование как громом поразило Компанию по эксплуатации старых. Истмен,

который, по-видимому, уже несколько дней что-то подозревал, просто сполз на

пол, букмекер же вскочил, заревел, как бык, и, плача, повалился на стул. Ни-

что не помогло. По словам Кокса, парламентская комиссия по пересмотру

договора уже приступила к работе. В результате Пичему, как владельцу двух

паев, поручили в конце недели поехать с Коксом в Саутгемптон. Там он должен

был начать переговоры о приобретении свободных от изъянов транспортных

судов.

Тем не менее они отправились в доки, чтобы официально сдать старые суда

правительственной комиссии. Их нужно было сдать хотя бы для того, чтобы не

возбудить подозрений; впоследствии можно будет заменить их другими. Ремонт

еще не был закончен, работы шли полным ходом. Комиссия состояла

всего-навсего из двух штатских чиновников, очень быстро управившихся со

всеми формальностями. В общем, они простояли на ветреной набережной не более

четверти часа. Шел дождь, и все мерзли.

Когда вечером госпожа Пичем, отходя ко сну, упомянула имя Мэкхита в

связи с их дочерью, Пичем пришел в ярость.

- Кто с вами познакомился? - заорал он. - Этот жулик с дешевыми

лавками? Что значит познакомился? Где это вы шляетесь, что с вами знакомятся

посторонние мужчины? Это же известный всей Сити жулик! Так-то ты следишь за

своей дочерью! Я на нее работаю день и ночь, а ты ее сводишь со славящимися

на весь город распутниками, которые околачиваются в банковских передних,

чтобы добыть деньги для своих дутых лавочек! Что это вообще творится с твоей

дочерью? Надо будет мне навести порядок! На глазах у родителей она

перемигивается с этим Коксом, да так, что... Откуда у нее эта чувственность?

- Да уж не от тебя, - сухо сказала госпожа Пичем, натянув одеяло до

подбородка.

- Уж во всяком случае, не от меня, - подтвердил господин Пичем, бушуя в

темноте. - Я себе ничего подобного не могу позволить. Потому что я должен

иметь ясную голову, иначе эти гиены меня растерзают. - Он оборвал разговор.

- Ничего больше не хочу слышать! Судьбу Полли решу я сам.

Он принял решение касательно Полли. На следующее утро он занялся в

конторе своей дочерью, он резко спросил ее о ее визите к господину Коксу,

довел до слез и узнал все, с том числе и про фотографии. На них были

изображены голые девицы.

После допроса Пичем сказал ей, что он считает большую часть того, в чем

она ему призналась, враньем. Господин Кокс - весьма дельный человек, йчгусть

она благодарит Бога, что он проявляет к ней интерес и ничего не знает о ее

поведении. Этим намеком он и ограничился.

Встретившись с господином Мэкхитом, Полли сказала ему, что отец никогда

не позволит ей выйти за него замуж и что господин Кокс пригласил ее на

пикник, который состоится в конце недели. Первое было правдой, второе -

ложью.

Когда господин Мэкхит узнал от Персика, что господин Кокс - избранник

ее родителей, ему стало ясно, что он должен что-то предпринять против этого

Кокса.

После долгих раздумий он принял решение, сел в конный омнибус и поехал

в одну из тех грязных, ютящихся в двух комнатах газетных редакции, в которых

обычно хозяйничают плохо умытые, жадные до сенсаций, велеречивые господа.

Они достали и внимательно просмотрели несколько засаленных, почти

совершенно расползшихся комплектов старых газет. Затем господин Мэкхит сел в

другой конный омнибус и поехал на Нижний Блэксмит-сквер, где он в

заброшенном домике дал какое-то поручение толстому, подозрительной

наружности человеку, расхаживавшему без пиджака.

Засим он в третьем омнибусе поехал домой, хотя было еще очень рано.

Он занимал маленький одноквартирный домик в южном предместье. Домик с

крошечным садиком был расположен в одном ряду с точно такими же домиками. Он

совсем недавно въехал в него; дом еще почти не был обставлен. В одной из

пустых комнат была кое-какая мебель, в том числе - новый диван, на котором

он спал; в кухне стояли газовая плита и большой ледник. Дом был, впрочем, не

новый. Мэкхиту его передал один из его обанкротившихся деловых друзей.

Стоя на низкой каменной приступке он достал из кармана довольно

объемистую связку ключей, из которых перепробовал несколько, прежде чем

нашел подходящий, и, посвистывая, вступил в совершенно пустую переднюю, где

не было даже крючка для шляпы.

В расположенной во втором этаже спальне, где, впрочем, царил образцовый

порядок, он снял ботинки, лег на диван и лежал не шевелясь, покуда не

стемнело.

Около десяти часов с улицы позвонили. Он спустился вниз и открыл дверь

толстяку; тут же, в передней, он взял у него то, что тот принес, и, не

сказав ни слова, выпроводил его. Толстяк ушел ворча. Очевидно, он был тут не

впервые.

Мэкхит, который, кстати, проживал здесь под именем Милберна, развернул

оберточную бумагу, разложил пачку писем и документов на умывальнике и около

получаса изучал их при свете керосиновой лампы, после чего, достав из шкафа

несколько одеял, устроил себе постель и вскоре заснул.

На следующее утро он имел в полицейском управлении собеседование со

старшим инспектором.

Оба господина, склонившись над письменным столом, изучали содержание

пакета в оберточной бумаге, а в особенности линованную школьную тетрадку в

красной обложке - дневник господина Кокса.

Дневник содержал данные, касавшиеся только частной жизни маклера.

Инспектор приступил к его изучению не раньше, чем Мэкхит поклялся ему, что в

тетради нет никаких деловых записей. В противном случае господин Браун не

счел бы себя вправе даже заглянуть в дневник.

Записи в тетради носили по преимуществу морализирующий характер. Было в

них немало указаний на определенного рода посещения и тому подобные факты,

но большую часть занимали рассуждения по поводу нравственности, откровенные

самобичевания, свидетельства неустанной борьбы с чрезмерной чувственностью.

В основном эти рассуждения превосходили духовный уровень обоих читателей,

для которых они, впрочем, и не были предназначены. Попадались и имена. Они

были обозначены инициалами.

Чуть ли не через каждые две-три записи (ни один день не был пропущен,

дневник велся необыкновенно аккуратно, без единой кляксы и помарки)

попадались цифры, выписанные красными чернилами и аккуратно подчеркнутые при

помощи линейки: "2 раза" или "4 раза"; "4 раза" встречалось, впрочем,

довольно редко, а цифры больше чем "5 раз" вообще не было. Иногда попадался

"1 раз", но он был не подчеркнут, а обведен кружком.

Встречались еще два несхожих между собой значка. Смысл их был

расшифрован на внутренней стороне обложки: стул и прием слабительного. Эти

значки были тоже как бы нарисованы. Почерк у господина Кокса был

залихватский, не лишенный некоторого размаха.

В остальном содержимое пакета состояло из весьма сомнительных

фотографий. Они носили на себе следы частого употребления.

После короткого безмолвного просмотра Браун нажал кнопку и вручил

вошедшему чиновнику листок, на котором он набросал несколько слов.

Вернувшись, чиновник положил на стол еще один пакет. Он содержал акты и

справки лондонской полиции.

Браун вынул из пакета какую-то казенную бумагу и сравнил ее с одной из

записей в дневнике Кокса. Задержав толстый указательный палец на

соответствующем месте, он сказал свойственным ему медлительным авторитетным

тоном:

- Дорогой Мэк, зацепить этого парня мы не можем. Что за дела он делает,

нам неизвестно. Мы, как правило, не суем носа в деловые комбинации

порядочных людей. Куда бы это нас привело? Этот человек исправно платит

налоги. Кроме того, мы в делах ничего не понимаем. Частной жизнью

джентльменов мы тоже не интересуемся, а взломами он не занимается.

Единственное, что тут можно использовать, - протокол двухлетней давности:

этот господин был во время ночной облавы накрыт в гостинице для свиданий с

супругой одного из статс-секретарей морского ведомства. Но это ты уж лучше

поручи какому-нибудь газетчику. Я могу указать тебе нескольких ребят,

которые могут этим заняться.

Он вновь нажал кнопку, и ему принесли еще одну довольно толстую папку с

надписью: "Вымогательства".

С обычной своей тщательностью он просмотрел ее и сказал решительно:

- Обратись к Гону. Он самый подходящий.

Мэкхит взял у него протокол, приложил его к своему материалу, похлопал

друга по плечу и небрежно сказал:

- Если мне в ближайшем будущем доведется жениться - официально,

понимаешь? - ты придешь на мою свадьбу? Мне это очень важно из-за

представителей банка. Они что-то не поддаются.

- Если это будет удобно, - неохотно сказал Браун, - только слишком

часто все-таки нельзя.

Мэкхит ушел, задумавшись. Это был уже не тот Браун, его отношение к

старым друзьям изменилось. Разумеется, он по-прежнему свой парень, но на

нем, по всей видимости, с некоторых пор лежит большая ответственность...

С банком Мэкхит тоже никак не мог договориться. Банк выдумывал все

новые и новые оттяжки.

Его собственные люди начинали роптать. Они хотели видеть деньги. Мэкхит

с тяжелым сердцем подумал о том. что он обязан заботиться о судьбе без

малого ста двадцати человек, из коих многие обременены семьей. Это было

нелегко.

Что-то требовалось предпринять - вне всякого сомнения. Прибери он к

рукам деньги старика Пичема, он мог бы вздохнуть свободно.

Он поехал в одну из своих лавок, у моста Ватерлоо. Это была не д-лавка,

а настоящий антикварный магазин, которым заведовала Фанни Крайслер - дама,

кое-что понимавшая в искусстве. Сюда он обычно захаживал, когда ему нужно

было что-либо обдумать. Он забирался в контору и перелистывал ту или иную

книгу.

Фанни, к сожалению, он не застал. Она была на каком-то аукционе. Мэкхит

заботился о том, чтобы некоторые из продававшихся здесь предметов имели

настоящую метрику.

В книгах, сваленных кучей в конторе и происходивших из библиотеки

кингсхоллского пастора (как значилось синим карандашом на крышке ящика),

были чрезвычайно непристойные гравюры на меди. Мэкхит терпеть не мог таких

вещей. Он вообще был противником искусства. С отвращением отложил он

драгоценные томики.

При этом он подумал о Полли.

В последнее время всякий раз, как он думал о Полли, его охватывала

неизъяснимая тревога. Полли была чересчур чувственна.

Он встал и отправился на Олд Оук-стрит.

После того как он два раза прогулялся мимо дома, Полли вышла. Они

несколько раз обошли квартал.

Полли была очень кротка и казалась чем-то озабоченной. Она была бледней

обычного. Мэкхит заметил, что у нее круги под глазами. Когда они прощались,

она не посмотрела ему в глаза.

Полли мимоходом упомянула, что она теперь некоторое время не будет

посещать курсы домашнего хозяйства и, следовательно, не сможет с ним

встречаться. А в воскресенье предстоял пикник с Коксом.

Мэкхит в самом скверном настроении отправился в Тэнбридж. Он вспомнил,

что сегодня его четверг.

Он имел обыкновение по четвергам проводить вечера в одном определенном

доме в Тэнбридже. Там он позволил девицам угостить его чашкой кофе и

развлекся в обществе Дженни. Все еще чувствуя себя подавленным, он попросил

ее погадать на картах. Ничего вразумительного у нее, однако, не получилось.

Девицы давно уже надоели ему. Он пятый год бывал в этом доме.

Наутро он разыскал Гона, сотрудничавшего в различных не очень почтенных

газетах, и передал ему материалы против Уильяма Кокса.

Вскоре за тем Миллер из Национального депозитного банка обронил в

деловой беседе, что, дескать, не мешало бы господину Мэкхиту, отбросив

всякие колебания, по возможности безотлагательно создать себе настоящий,

добропорядочный семейный очаг, что не противоречило и желаниям девицы Полли

Пичем.

Тем самым необходимость борьбы с господином Коксом отпала, и Мэкхит

забыл об обличительном материале, который он передал Гону.

ГЛАВА ПЯТАЯ


За обедом "их любовь расцвела",

И они "дали слово друг другу",

Ни двора у них не было, ни кола,

Ни даже обеденного стола,

Ни даже имени для ребенка.

Но треплет ли буря их шалаш,

Гремит ли над степью гром, -

Навек останется Ханна Каш

С любимым муженьком.

Шериф говорит, что он жулик, к тому ж

И молочница: "Жить с хромым!"

Она отвечает: "Все это чушь!

Я вольна выбирать. И он мне муж.

И я останусь с ним".

И пусть он хром, и пусть он вор,

И пусть в синяках она,

Не нужно Ханне Каш ничего,

Ей лишь любовь нужна.

"Баллада о Ханне Каш"

МАЛЕНЬКОЕ, НО СОЛИДНОЕ ПРЕДПРИЯТИЕ


Национальный депозитный банк - маленькое но солидное предприятие -

занимался главным образом недвижимым имуществом. Принадлежал он семилетней

девочке, а управлял им старик доверенный, господин Миллер который, в свою

очередь, пользовался советами тоже уже весьма обремененного годами адвоката

по имени Хоторн; Хоторн был опекуном малолетней владелицы.

Мэкхит, ведя переговоры с банком, имел дело не только с господином

Миллером, но и с господином Хоторном. Обоим вместе было свыше ста пятидесяти

лет, и тот, кто имел с ними дело, имел дело с полутора столетиями.

Именно к ним обратился Мэкхит, подвергнув тем самым свое терпение

невероятному испытанию; но он решил раз навсегда положить конец сплетням о

его д-лавках. И действительно, в Сити едва ли нашелся бы человек, который

посмел бы предположить, что предприятие, поддерживаемое Национальным

депозитным банком, основано после 1780 года. А такие старые фирмы обычно

бывают весьма солидными. Однако именно по этой причине он никак не мог

сдвинуть переговоры с мертвой точки.

Банк тянул и тянул. Он хотел знать все, начиная с арендной платы за

лавки и кончая биографиями их владельцев. Но, как это ни странно, он

проявлял вместе с тем чрезвычайную заинтересованность. Мэкхит знал - почему:

операции с недвижимым имуществом, в особенности то, что под ними понимал

господин Миллер, были уже не тем выгодным делом, каким они являлись

когда-то. Приток свежего капитала значительно сократился, а старые объекты

сделок за последнее время неоднократно подвергались чудовищным переоценкам.

Господин Хоторн с некоторой тревогой взирал на будущее. Он был не

совсем доволен доверенным, господином Миллером: хотя он был старше

последнего, он тем не менее считал, что господин Миллер слишком стар и уже

больше не может управлять банком. Ответственность за многие ускользнувшие от

них дела он со свойственным, ему педантизмом возлагал на педантичного

Миллера. Втайне господин Хоторн даже помышлял о замене его более молодым и

оборотистым работником, и господин Миллер чувствовал это.

В действительности оба они с некоторого времени начали сомневаться в

правильности своего отношения к современным методам работы. Может быть,

вовсе и не стоило быть такими педантичными. Другие фирмы были не столь

педантичны и тем не менее делали дела и считались вполне солидными. Может

быть, некоторый размах был просто-напросто свойствен духу времени.

Поэтому, когда им предложили связаться с новоявленными д-лавками, они

не отказались с той решительностью, какой от них можно было бы ожидать. В

предложенном деле все было чуточку необычно и неопрятно, но в этом-то и

заключалось что-то новое, что-то современное. Разумеется, при их воззрениях

им трудно было уловить разницу между одним новым предприятием и другим столь

же отчетливо, как они ее ощущали между предприятием новым и предприятием

старым. Их расспросы были скорей следствием привычки. В сущности, они уже

наполовину решились войти в дело. Хоторн - тот даже окончательно решился.

Уже несколько раз Миллер, разговаривая с Мэкхитом, ронял намеки,

которые можно было объяснить только следующим образом: если со стороны

Мэкхита последует приглашение навестить его, то они не станут откладывать

свой визит в долгий ящик. Это само по себе уже означало весьма много. К

сожалению, у Мэкхита до сих пор не было семьи и дома. Когда же он теперь по

всей форме пригласил господина Миллера на свою предстоящую свадьбу, тот

поспешно изъявил согласие как от своего имени, так и от имени господина

Хоторна.

Мэкхит чувствовал, что это приглашение ускорит благополучное завершение

переговоров в гораздо большей степени, чем самые солидные справки. И он был

прав.

Выйдя из банка в отличном настроении, он направился к мосту Ватерлоо. В

задней комнате он посовещался с Фанни Крайслер и увел ее из магазина.

Они вместе обошли несколько первоклассных антикварных магазинов,

расположенных в том районе, и отобрали различную мебель. Они искали особо

выдающиеся вещи. Цена не играла роли. Однако, когда они зашли позавтракать в

закусочную, Фанни погрузилась в молчание, а потом вдруг сказала, постукивая

ложечкой по блюдцу:

- Все это чушь. На что тебе эта мебель? Для себя лично? Ясно, что нет.

На худой конец ты, конечно, мог бы жить в такой обстановке, но тебе незачем

обманывать меня: обыкновенные фабричные гарнитуры фунтов за сорок были бы

тебе гораздо приятней, чем все то, что я сейчас для тебя отобрала. У тебя

вкус упаковщика мебели... Не спорь со мной. Это нисколько тебя не унижает.

Но эта мебель предназначена вовсе не для тебя. Она предназначена для господ

Миллера и Хоторна. А на что им эта рухлядь? Обстановка должна быть в стиле

модерн, и притом дорогая. У тебя должна быть квартира человека, шагающего в

ногу со временем. Разумеется, в ней может, между прочим, находиться и

несколько старинных вещей, полученных по наследству от матери: кресло,

рабочий столик и тому подобное. Я обо всем позабочусь. Предоставь это дело

мне. Все будет выглядеть так, что Полутора Столетиям не придется

беспокоиться о судьбе их денег, доверенных тебе.

Мэкхит рассмеялся. Они вторично обошли магазины и отменили все заказы.

Фанни одна занялась покупкой новой мебели.

Полли наврала насчет пикника, на который ее будто бы пригласил господин

Кокс. Она вообще с тех пор больше не видела господина Кокса. Несколько раз

ей приходило в голову, что неплохо бы зайти к нему за брошкой. Она была

уверена, что за эту брошку любой ювелир - а может быть, даже и ссудная касса

- даст ей не меньше пятнадцати фунтов.

Но у нее как раз установились хорошие отношения с Мэком. И он нравился

ей все больше. И она заметила, что он следит за ней. Возле лавки музыкальных

инструментов постоянно околачивались несколько человек, которые шли за ней

по пятам, как только она появлялась на улице. Сначала она сердилась, потом

ей это начинало льстить. Под опекой Мэка она чувствовала себя в

безопасности.

Мэк не был молодым хлыщом вроде Смайлза, которому вообще не было

знакомо чувство ответственности. Как только Мэк заговорил о тайном браке,

она с удовольствием представила себе, какое лицо состроит ее отец, когда он

обо всем узнает.

Она была убеждена, что Мэк принял это решение после того, как она

наврала ему про пикник. Пикник представлялся ему чем-то невероятно

разнузданным. Она смеялась при одной мысли об этом.

В пятницу вечером госпожа Пичем уложила в чемодан мужа сорочку и

несколько воротничков, и Пичем отправился на вокзал. Получасом позже Полли

тоже начала укладываться в своей розовой комнатке.

Она втайне от всех купила себе шелковую комбинацию и лиловый корсет,

причем купила в д-лавке, чтобы приятно удивить Мэка. Она уложила их в старый

черный саквояж; туда же она сунула длинную ночную сорочку с глухим воротом,

единственную нештопаную.

На углу ее поджидала закрытая карета, в которой сидел Мэкхит.

Мэкхит пребывал в дурном настроении - он с утра был на ногах, и ему не

удалось, как обычно, выспаться после обеда.

Сначала они подъехали к полицейскому управлению. Мэкхит приказал кучеру

остановиться и на минутку заглянул к Брауну. Браун тоже нервничал. Мэкхит в

течение дня уже два раза забегал к нему, добиваясь твердого обещания прийти.

Так как ему все же не удавалось найти подходящий дом, он днем дал

Брауну новый адрес, что ни в малой степени не улучшило настроения старшего

инспектора. Он и на этот раз не проявил особого желания прийти, но все же

пообещал. Между тем успех вечера целиком зависел от его прихода. Тут дело

было не только в Миллере и Хоторне, но и в некоторых других гостях, на

которых присутствие полицейского сановника, несомненно, должно было

произвести впечатление.

Неподалеку от Ковент-Гардена Мэк завез Полли в кафе, а сам поехал

дальше, в Кенсингтон. Там его люди обставляли квартиру для брачной

церемонии; этому предшествовало одно довольно неприятное событие в другом

доме. Собственная квартира Мэка в южной части города не подходила для

празднества, так как была слишком мала.

Мэк застал там величайший беспорядок. Мебель для нижнего этажа была

выгружена раньше той, что предназначалась для верхнего, и загородила все

проходы. Люди Мэка не подходили для роли упаковщиков мебели; кроме того, они

уже успели напиться. О'Хара, руководивший выгрузкой, оправдывался тем, что

люди начали роптать.

Это был маленький особняк герцога Сомерсетширского. Большой особняк

тоже был свободен, так как герцог находился на Ривьере, но он был чересчур

пышен и к тому же полностью обставлен, тогда как малый особняк был пуст, за

исключением комнат дворецкого. Дворецкий был многим обязан Мэкхиту.

Мэкхиту тут нечего было делать; поэтому он опять поспешил к Брауну. В

управлении он его не нашел. Тогда он поехал к мосту Ватерлоо, послал Фанни к

Персику и отправился к Брауну на квартиру. Но он его и там не застал.

Фанни тотчас же узнала Персика по описанию. Они очень быстро

познакомились. Персик нервничала из-за длительного отсутствия Мэка. Она пила

уже третью чашку чаю. Кроме того, у нее не было при себе денег.

Приход Фанни сначала успокоил ее, но потом ее одолели сомнения - кем

приходится Фанни Мэку? Фанни было немного за тридцать; она была недурна

собой. Фанни внезапно рассмеялась и сообщила Полли, что она заведует

антикварной лавкой Мэка у моста Ватерлоо и что у нее больной муж и двое

детей. Это сообщение, как ни странно; сразу же успокоило Полли, впрочем

ненадолго.

Хуже всего было то, что становилось уже поздно, а Полли еще предстояло

купить себе подвенечное платье. Она опасалась, что ей, не дай Бог, придется

провести весь вечер в затрапезном платье, и это убивало всю радость

предстоящего венчания. Мэк сказал ей, что на свадьбе будет множество

шикарных гостей.

Мэк явился довольно поздно, не разыскав Брауна, и усадил обеих женщин в

свою карету. Полли ни за что не хотела отпустить Фанни, хотя Мэк

рассчитывал, что та уйдет. Ссылку Фанни на то, что она не одета, Полли

обошла молчанием.

Мэк взглянул на часы и выругался. Разумеется, все лавки были уже

закрыты. Он отлично понимал, что Полли не следует входить в свой будущий дом

в будничном платье, хотя бы даже с черного хода. Не дожидаясь ее просьб, он

приказал кучеру остановиться в парке в нескольких сотнях метров от дома и

пошел вперед добывать платья.

Дело это он поручил одному из своих людей, специалисту по конфекциону,

который обладал таким вкусом, что мог бы заведовать отделением у Ворта, но

был для этого недостаточно солиден. На следующий день у Ворта недосчитались

пяти платьев, и заведующая засвидетельствовала в полиции, что они были в

числе лучших. В связи с этим Були претерпел на следующей неделе уйму

неприятностей, так как в преступном мире действительно не было человека,

равного ему по вкусу. Так или иначе, Мэк принес Полли в карету первоклассное

подвенечное платье.

Одно из оставшихся четырех надела Фанни, таким образом, иона была в

подвенечном платье.

Полли нашла в доме около полусотни людей, принадлежавших, судя по их

внешности, к самым различным общественным слоям. Кроме некоего лорда

Блумзбери, одного полковника, двух членов палаты общин, двух известных

адвокатов и пастора из прихода святой Маргариты (совершившего обряд венчания

в соседней комнате), она пожала честную руку целому ряду мелких

коммерсантов, агентов и закупщиков Мэка - по большей части коренастых господ

с брюшком. Почти все они были с женами.

Явились на приглашение и два-три владельца д-лавок - жалкие людишки в

чистеньких костюмах, с праздничным выражением лица. Они держались так,

словно были экспонатами на выставке.

Полли в общей сутолоке не успела разглядеть помещение. Она только

слышала, как ее муж сказал лорду, что он арендовал этот дом у своего друга,

герцога Сомерсетширского.

По левую руку от невесты сидел старик Хоторн. Полли, которую он знал

еще ребенком - она не раз приходила в банк с отцом и, покуда мужчины

беседовали о делах, играла чековыми формулярами, - сообщила ему, что она и

Мэк вчера поссорились с родителями, потому что Мэк не захотел пригласить

никого с "фабрики". Вся эта история была шита белыми нитками, но Полтора

Столетия покорно проглотили ее.

Место справа от жениха было пока еще никем не занято.

Брауна все не было. Мэкхит несколько раз вставал из-за стола и посылал

за ним. Вся свадьба ничего для него не стоила без Брауна. Он был уверен, что

присутствие полицейского чиновника произведет на Полтора Столетия

неизгладимое впечатление.

Браун пришел, когда уже подавали дичь. Он казался не очень оживленным и

был одет в штатское. Мэк в глубине души разозлился на него за это.

С Полли он был обворожителен. Она ему по-настоящему нравилась. Она

сидела очень прямо, чуть разрумянившись, и разыгрывала хозяйку. Сама она ела

очень мало, как и подобает невесте. Кому приятно видеть, как нежное создание

поглощает целую курицу или рыбу?

По мнению большинства гостей, сидевших в конце стола, места были

распределены не совсем правильно, но никто не ставил этого в вину невесте.

Ее сияющий вид примирил всех.

Мэкхит втайне сокрушался, наблюдая за поведением гостей. Владельцы

д-лавок ели весьма пристойно, памятуя, что они не у себя дома, но закупщики,

само собой понятно, стеснялись гораздо меньше. Мэкхит, подсевший к ним за

десертом, с неудовольствием услышал шипение их жен, которые, разумеется,

терпеть друг друга не могли, и даже поймал какую-то непристойную шутку,

автора коей он запомнил.

Все же отбор, произведенный им среди его людей, был в общем и целом

удачен. Никто из присутствующих не был занесен ни в один заграничный или

местный альбом преступников, за исключением Груча; а Груча весь Скотленд-Ярд

не опознал бы без отпечатка пальцев. Ядро гостей составляли владельцы лавок,

у которых в самом деле на совести ничего не было; своим глуповатым видом они

производили впечатление кристально честных людей. О'Хара имел наглость

пригласить Дженни; проститутку не следовало звать на семейное торжество,

кроме того, полковник наверняка знал ее. Зато такие люди, как Реди

Коммивояжер, один из лучших убийц и остряков империи, чрезвычайно

способствовали оживлению. В целом это было вполне приличное общество.

После кофе Мэкхит увел Хоторна и Миллера в соседнюю комнату, где на

столах и стульях еще был разбросан реквизит свадебного обряда. Браун

откланялся, сославшись на служебные дела. За стаканчиком ликера трое мужчин

принялись обсуждать возможность участия Национального депозитного банка в

д-лавках.

Старики пока что еще не хотели вдаваться в подробности. Они ни звуком

не, упомянули о том, что их до известной степени огорчило отсутствие

родителей Полли. Мэкхит, разумеется, предвидел, что это их обеспокоит,

однако не дал никаких объяснений. Он был уверен, что господин Пичем рано или

поздно примирится со свершившимся фактом, а молчание Полутора Столетий

доказывало ему, что они понимают ситуацию и разделяют его уверенность.

Вернувшись к гостям, они застали танцы в разгаре. Персик танцевала с

О'Хара. Охотничья комната производила праздничное впечатление. Она была

обставлена в стиле модерн.

Мэк на несколько минут присел за опустевший стол. Его двойной

подбородок утонул в крахмальном воротничке, его лысина побагровела, потому

что и он уже выпил. Он попробовал раскинуть мозгами. В сравнительно короткое

время ему удалось поразмыслить о многом.

"Ах, - думал он примерно так, - до чего же все эти неприятности

отравляют лучшие часы нашей жизни! Они точно жилы в бифштексе!

Трогательнейшие сцены испакощены всевозможными заботами. Когда человек,

переживает величайший внутренний подъем и преисполнен чистейших чувств, его

отвлекают всякие финансовые комбинации. Я лишен возможности просто присесть

и выпить свой стаканчик, вина. Попробуй я это сделать, мои гости, эти

свиньи, немедленно мне все запакостят. Я должен за всем следить и не могу

даже расстегнуть пояс, когда меня так пучит, И за собой я тоже должен

следить - я такая же точно свинья. Все могло бы быть хорошо, если бы эти

сукины дети хоть сколько-нибудь считались с переживаниями человека в лучший

день его жизни. Я добрейший из людей, но если Эдс Ворюга уведет сейчас жену

Чарли в соседнюю комнату, я за себя не ручаюсь. Я этого не потерплю в своем

доме. Дженни тоже могла бы не приходить, она здесь ни к чему. Не могу же я

сажать таких людей рядом с моей женой: это, право же, заходит слишком

далеко! Полли всем нравится. Все хотят спать с ней; посмели бы они не

хотеть, я бы им показал. Свиньи! Пускай довольствуются своими собственными

выдрами. То есть моя-то не выдра... Как я смею говорить такие вещи - это лее

подлость! Как я смею упоминать о ней рядом с ними! Она на сто голов выше их

всех и меня в том числе. Я, к сожалению, тоже не из порядочных, я не

светский человек в полном смысле этого слова. Но я многого добьюсь. Если

дело с банком выгорит, я буду порядочным - теперь-то уж буду. Это так

приятно быть порядочным, и в финансовом отношении тоже не вредно. Или почти

не вредно. Или даже полезно. Вот уже опять нужно идти. Лучшие часы полны

забот. Это грустно, очень грустно".

Мэкхит пошел распорядиться насчет кареты. Зайдя в соседнюю комнату за

своим саквояжем, он накрыл Були (он же Джейкоб Крючок) с женой Роберта Пилы;

пришлось устроить скандал и раз навсегда запретить "подобное свинство в

своем доме". Ему также не понравилось, что Персик все еще танцевала с

ветреным О'Хара. Он довольно резко прекратил танцы. Но, в общем, Мэк не имел

оснований жаловаться - праздник удался.

Когда новобрачные уезжали в свадебную поездку, гости, как водится,

выстроились на лестнице и махали им. Как только они уехали, часть гостей

принялась чествовать Фанни в качестве второй невесты, но заметил это только

Мэк, знаток человеческой души; он обернулся и поглядел в заднее окошко

кареты.

Они поспели к поезду, уходившему в Ливерпуль.

Свадебное путешествие в данный момент не очень устраивало Мэкхита.

Две недели назад на окраине были ограблены две какие-то лавки,

торговавшие стальными изделиями. В еженедельнике "Зеркало", который

именовался так потому, что редакция до тех пор держала зеркало перед глазами

своих ближних, покуда те не откупались, уже несколько дней как появилась

заметка - сотрудник редакции случайно купил в д-лавке лезвия для бритвы,

обычно продававшиеся в ограбленной лавке. О'Хара вступил в переговоры с

"Зеркалом", но Мэкхит в настоящее время не был расположен платить и спустил

с лестницы одного из сотрудников редакции вместе с его зеркалом. "Зеркало"

немедленно потребовало от д-лавок предъявления накладных на лезвия.

Накладные, разумеется, можно было раздобыть, но этим дело все равно бы не

кончилось.

Со столовым серебром тоже не все было в порядке; ввиду крайней спешки

приобретение его не обошлось без человеческой жертвы. Ребята пытались скрыть

от шефа этот случай, чтобы не портить ему праздничного настроения, но Мэк

все-таки кое-что пронюхал. Причиной небрежной работы, как и всегда в

подобных случаях, было отсутствие денег в кассе банды.

Когда Мэкхит узнал об убийстве, он хотел в последнюю минуту отказаться

от свадебного путешествия; но это было уже невозможно. Тогда он решил по

крайней мере воспользоваться путешествием, чтобы уладить кое-какие дела, и

поэтому избрал Ливерпуль.

В купе Персик выглядела очень хорошо. О'Хара был незаурядный танцор, и

за те несколько секунд, что она шла от подъезда до кареты под густыми,

темными каштанами, она ясно почувствовала, что это был действительно лучший

день в ее жизни. Никогда еще вокруг нее не увивалось столько мужчин. Она

была счастлива. Мэк, таясь от соседей, жал ее горячую руку.

В Ливерпуле они сняли небольшой номер. Прежде чем лечь в постель, они

выпили внизу бутылку бургонского. Этого не стоило делать. Поднимаясь по

лестнице, Мэк почувствовал, что порядком устал.

Он был уже не в силах по достоинству оценить новую комбинацию, а

лиловый корсет, по-видимому, оказался для него делом привычным. Впрочем,

всему виной была его усталость.

Они вскоре заснули, но поздно ночью неожиданно затрещал

предусмотрительно заведенный будильник, и они провели не без приятности еще

один час. Уступая настойчивым расспросам, Мэк признался, что у него было в

прошлом несколько интрижек (о Фанни он умолчал вовсе, а относительно Дженни

признался лишь наполовину), а Персик призналась, что она однажды дала себя

поцеловать Смайлзу, - правда, после упорного сопротивления, - так что в

результате ее признание оказалось кульминационным пунктом всего дня и

послужило фундаментом его долголетней любви к ней.

Полли тоже была счастлива и простила Мэку его прошлое профессионального

громилы, которое он открыл ей внизу за бутылкой бургонского, - он позволил

ей вытащить до половины стилет из его толстой трости. Она простила ему даже

его прошлые увлечения, более того - его несколько необычные привычки, как,

например, чесание груди под рубашкой; по этим признакам она ясно поняла, что

действительно любит своего мужа.

Господин Джонатан Пичем получил полномочия от баронета, букмекера,

домовладельца, текстильщика и ресторатора. Он встретился с Кексом на

перроне.

За всю дорогу до Саутгемптона спутники обменялись не более чем десятком

слов. Кокс читал "Таймс", надев пенсне на острый нос, а Пичем тихо сидел в

уголке, сложив руки на животе, в области пупка.

Один раз маклер поднял глаза и сказал равнодушно:

- Мафекинг держится. Крепкие ребята!

Пичем молчал.

"Скверно, - думал он, забившись в свой угол, - англичане набрасываются

на англичан. И не только этот тип, но и те, что сидят в Мафекинге, тоже

против меня. Хоть бы они уж сдались! Тогда бы не понадобилось ни свежих

войск, ни кораблей, и все это дело, которое будет мне стоить головы,

расстроилось бы. А теперь они сидят там, в этом ужасном климате, и изо дня в

день ждут кораблей, которые я обязан купить для них на мои трудовые денежки.

"Держитесь, - твердят они друг другу каждый день, - не унывайте и не

поддавайтесь, ешьте поменьше, лезьте под пули, покуда старый Джонатан Пичем

не купит на свои трудовые денежки корабля, который привезет вам смену". Если

равняться по ним, то все это проклятое дело с покупкой судов следовало бы

провести как можно скорей, а по мне - как можно медленней, стало быть, наши

интересы в корне расходятся. А между тем мы даже не знаем друг друга".

В саутгемптонском отеле они тотчас же разошлись по номерам; они даже не

поужинали вместе. Но поздно ночью страшный шум из смежного номера, где спал

Кокс, разбудил Пичема.

Пичем надел брюки и вошел к Коксу. Маклер лежал в постели, натянув

одеяло до подбородка, а в центре комнаты стояла какая-то сравнительно еще

молодая особа в одних чулках и ругательски ругала Кокса.

Из ее взволнованных речей можно было понять, что она ни в коем случае

не намерена удовлетворять предъявленные ей требования. Она ссылалась на свою

многолетнюю практику и богатый опыт и всячески подчеркивала, что она

абсолютно лишена предрассудков; свидетельствовать об этом могли, по ее

словам, многие портовые рабочие, а равно и матросы - люди, видавшие виды и

весьма требовательные. Но никто - ни даже один из членов местного суда,

человек пожилой и известный своими мерзостями всему городу - не осмеливался

предъявлять ей за десять шиллингов подобные требования.

Она с удивительной изобретательностью унижала Кокса. Без всякого труда

находила для него сравнения, которые, если бы их можно было воспроизвести,

своей поэтической силой обеспечили бы этой книге почти бессмертную славу.

Не успел Пичем войти, как в дверь уже постучали. Он с трудом вытолкал

из комнаты переполошившихся лакеев. Затем он принялся увещевать даму,

которая тем временем живописно задрапировалась в плюшевую скатерть и

принялась шнуровать ботинки; он попытался пробудить в ней деловой дух.

После упорной борьбы она ушла, сунув в чулок несколько кредиток, со

словами:

- Раздобудьте вашему приятелю двух-трех дам, если вы хотите привести

его в такое состояние, чтобы ему не пришлось ползти из гостиницы на

карачках.

Когда она ушла, они стали укладывать чемоданы, так как отель не был

заинтересован в их дальнейшем пребывании под его кровлей. Они перебрались в

другой.

Между тем время подошло к четырем часам утра. Они решили больше не

ложиться, заказали себе чаю и стали беседовать.

Кокс испытывал настоятельную потребность выговориться. Он не стал

скрывать от господина Пичема, что сцена, только что имевшая место, вызвала в

нем острое омерзение. Он отважно бичевал свою слабость, толкнувшую его на

общение с подобными отбросами общества.

- Эти люди, - сказал он грустно и возбужденно, - теряют всякий контроль

над собой, стоит только изъять их из привычного окружения. Они не выносят

джентльменского обращения. Нельзя их за это упрекать; они иначе не могут.

Они немедленно разражаются отвратительнейшей бранью. Длительное

самоосквернение из корыстных расчетов убивает в них все лучшие порывы. Они

не хотят работать, они даже не хотят давать что-либо действительно

равноценное за те деньги, что им платят. В сущности, они хотят только одного

- легкой жизни. Это то самое, что претит мне в социализме. Этот плоский

материализм несносен. Величайшее счастье для такого существа - лень и

безделье. Все эти исправители человечества никогда ничего не добьются. Они

не считаются с человеческой природой, испорченной до мозга костей. Да, если

бы люди были таковы, какими мы хотели бы их видеть, то не все еще было бы

потеряно. Но при данных условиях ничего не выйдет. И в результате остается

одно горькое похмелье.

Пичем, по обыкновению, стоял у окна и смотрел на уже освещенную солнцем

площадь, которую поливал из кишки человек в синей блузе. Прогрохотали первые

тележки с овощами из гавани.

Когда Кокс кончил свою речь, он сухо сказал:

- Вам следовало бы жениться, Кокс.

Кокс ухватился за этот совет, как за соломинку.

- Может быть, и следовало бы, - сказал он задумчиво, - мне необходимо

ощущать подле себя любящее существо. Вы отдадите за меня вашу дочь?

- Да, - сказал Пичем, не оборачиваясь.

- Вы мне ее доверите?

- Конечно.

Кокс шумно вздохнул. Если бы Пичем обернулся, он заметил бы, что Кокс

выглядит очень неважно. Ночное происшествие отразилось на его нервах. 4 Б.

Брехт

- У вас был бы недурной зять, - сказал он беспокойно, - я малый не

промах. И я человек с устоями. Честное слово, нам не мешало бы поговорить

серьезно. Понимаете, затеянное мною дело кое-чего стоит. Это настоящее,

большое дело. Вы даже не понимаете, до чего оно большое. Вы сами в него

влипли, и притом основательно. Я уверен, вы даже не догадываетесь, сколько я

из него выжму, Пичем. Вы видели, как я работаю. Теперь, когда между нами

намечается некоторое сближение, я могу без опаски открыться вам, тем более

что, в сущности, все уже в порядке. Вы лично, насколько я сейчас могу

судить, влетели по меньшей мере в семь тысяч фунтов. Не верите? А сколько,

по-вашему, стоят те кораблики, что мы сегодня будем осматривать? Между нами:

я уже знаю, сколько они стоят. Это первоклассные суда. Дешевле, чем за

тридцать пять тысяч фунтов, нам, или, вернее, вам, их не удастся купить. Не

обеспечь я за собой преимущественного права на их приобретение, они обошлись

бы еще дороже. Вы, не подумав как следует, скажете, что между этой суммой и

правительственной ценой, которая составляет сорок девять тысяч, остается еще

некоторая дистанция. Это только так кажется. Новые-то суда вы купите, а

старые отдадите по цене, назначенной вашим собственным экспертом. Большего

они, право же, не стоят. Вы помните цену? Двести фунтов.

Пичем давно уже обернулся. Дрожащей рукой он ухватился за гардину. Он

смотрел на Кокса как на исполинскую змею.

Кокс рассмеялся и продолжал:

- Расходы по ремонту, взятки, мои комиссионные - все это не играло бы

большой роли, если бы суда были дешевы, если бы они стоили вам одиннадцать

тысяч фунтов. Но они стоят тридцать пять тысяч фунтов, и, стало быть, все

выглядит совсем иначе. К тому же замена судов тоже потребует взятки - не

меньше семи тысяч фунтов. Что вы обо всем этом думаете?

В бледном утреннем свете Пичем был похож на тяжелобольного. Хуже всего

было то, что он все это предвидел. Он попал в лапы к преступнику, и он об

этом догадывался с первой же минуты. Если бы он был человеком образованным,

он мог бы воскликнуть:

"Что такое Эдип по сравнению со мной? Весь мир на протяжении многих

тысячелетий считает его несчастнейшим из смертных, образцовой жертвой

божественных палачей, самым жалким разиней из всех, рожденных женщиной. Он

счастливчик по сравнению со мной! Он впутался в грязное, дело, ничего не

подозревая. Вначале оно казалось выгодным... нет, вначале оно было выгодным.

Спать с той женщиной было приятно; он, вечный бродяга, обрел семейное

счастье, в течение нескольких лет он не знал забот о куске хлеба, он

пользовался все общим уважением. А потом брак, в который он вступил,

оказался непрочным, ему пришлось расторгнуть ею, он опять превратился в

холостяка и потерял доступ к постели любимой женщины. Дураки и завистники

преследовали его; допустим, их было много, скажем - почти все. Это

неприятно. Но ведь есть сколько угодно чужих стран; для таких бродяг, как

он, их всегда было сколько угодно. Себя лично ему не в чем было упрекнуть;

он не сделал ничего такого, чего не следовало бы делать. Я же знал все с

первой минуты, я-то и есть дурак, следовательно, я нежизнеспособен.

Совершенно точно установлено, что мне можно всучить навозную муху за 1000

(тысячу) фунтов. Я не смею выйти на улицу, потому что первый встречный

омнибус я приму за гонимый ветром лист. Я принадлежу к числу людей, которые

платят втридорога за дубину, которой их убивают, и дают себя обжулить даже

на стоимости своей могилы".

Коксу тем временем надоело смотреть на старика.

- Исходя из всего вышесказанного, - спокойно промолвил он, - я

прямо-таки идеальный зять.

Утренний кофе они уже пили вместе, как родственники. Пичем обронил

несколько осторожных слов относительно своей торговли музыкальными

инструментами. Коксу мельком припомнилась красивая кожа Персика. Потом они

отправились осматривать свои новые корабли.

Их было два - оба очень хорошие и очень дорогие. Вместе с третьим,

предложенным Коксу в Плимуте, они стоили ровно тридцать восемь тысяч пятьсот

фунтов; не менее восьми тысяч фунтов из этой суммы составляла комиссия

Кокса. Ввиду того, что Пичем перекочевал из стада баранов в сословие

мясников, он не особенно возражал против цены. Он торопился домой. Сидя в

ватерклозете, он подсчитал на клочке бумаги, сколько он мог бы потерять, не

будь у него Полли. Но едва ли не страшней была мысль о заработках Кокса.

Приблизительно прикинув их, он застонал так громко, что какой-то постоялец,

проходивший по коридору, спросил, не болен ли он.

С того дня Пичем думал уже не столько о гибельном ударе, чуть было не

обрушившемся на него, сколько о тех жутких прибылях, которые он мог бы

извлечь из своего родства с маклером.

Дело было только за Персиком. О лучшем муже для нее не стоило и

мечтать. Он был гением.

При этом Пичем знал лишь малую часть планов Кокса. Многое же из того,

что он, как ему казалось, знал, в планы Кокса вовсе и не входило.

Mэкхит занимался в Ливерпуле делами. Полли впервые пошла с ним в одну

из его лавок.

Из полутемного помещения навстречу им вышел рослый небритый мужчина.

Лавка была выкрашена белой краской. На полках из неотесанных досок аккуратно

лежали большие рулоны материи, связки желтых домашних туфель, коробки с

карманными часами, зубными щетками, зажигалками, груды ламп, записных

книжек, трубок; в общем, там было не меньше двадцати сортов товара.

Узнав, с кем он имеет дело, владелец молча распахнул низкую деревянную

дверь и позвал жену. Она вышла с грудным ребенком на руках из крошечной

каморки с одним окном. Полли успела заглянуть в открытую дверь - каморка

была набита разнокалиберной мебелью и детворой.

Муж и жена производили впечатление больных людей.

Они были полны надежд. Муж был уверен, что добьется своего. Он так

счастлив, что наконец-то стоит на собственных ногах. Что он взял в руки, то

не так-то скоро выпустит.

- Мой муж никому не даст себя в обиду, - сказала жена, у которой был

довольно истощенный вид.

Насколько Полли могла понять, им все же жилось не сладко. Аренда была

невысока, но ее необходимо было вносить в срок. Товар, поставляемый

центральным складом Мэкхита, поступал неаккуратно и неравномерными партиями,

а непроданные остатки превращали лавку в склад случайных вещей. Кроме того,

товаров было то слишком много, то слишком мало. Кто интересовался галошами,

тому не нужны были карманные часы, но зонтик он, может быть, и взял бы.

Лавки, входившие в "цепную" систему концернов, являлись опасными

конкурентами д-лавок, несмотря на более высокие цены.

Муж сказал, что ему очень трудно будет рассчитаться в конце этого

месяца.

Мэкхит спокойно и рассудительно разъяснил ему, что конкуренция больших

лавочных концернов есть явление безнравственное, ибо они эксплуатируют

наемную рабочую силу и, рука об руку с еврейскими банками, разрушают

политику цен. Относительно крупных предприятий он его, однако, успокоил,

указав на то, что положение этих роскошных на вид магазинов - хотя бы тех,

что принадлежат И. Аарону - вовсе не такое блестящее, как это кажется на

первый взгляд. Они, в сущности, прогнили насквозь, хоть с виду и процветают.

В настоящий момент требуется одно - с удвоенной энергией возобновить борьбу

со всеми этими Ааронами или как их там зовут. В этой борьбе не должно быть

пощады.

Что же касается аренды, то он обещал ссуду, кроме того - более

разнообразный ассортимент товаров и в меньших количествах. Он обещал также

позаботиться о более регулярной доставке. Взамен он требовал усиленной

рекламы. Хорошо бы писать от руки листовки, пусть дети раздают их рабочим у

фабричных ворот, бумагу даст центральный склад.

Детей было достаточно. Полли на минуту зашла в жилое помещение.

Там было довольно чисто, но мебель - сплошная рухлядь. На ветхой

кушетке, грозившей вот-вот развалиться, лежала старуха, мать владельца

лавки. Дети таращили глаза. Старуха упорно смотрела в стенку.

Оба вздохнули свободно, выйдя на свежий воздух. Мэк резюмировал свои

мысли одной фразой:

- Либо у человека д-лавка, либо у него куча детей.

Во вторую д-лавку (на весь Ливерпуль их было всего две) Полли не вошла;

она ждала Мэка на улице. Сквозь стекло, за которым висели удивительно

дешевые и элегантные костюмы, она видела Мэка, погруженного в разговор с

чахоточным на вид молодым человеком, кроившим на некрашеном столе костюм.

Разговаривая, он ни на минуту не отрывался от работы.

Впоследствии Полли узнала, что этот человек получал из центра материал,

столько-то метров на столько-то костюмов, причем цены на костюмы -

разумеется, очень низкие - были установлены заранее.

- Наш покупатель, - говорил Мэк, - не может платить дорого.

Если владелец лавки умело кроил и быстро сбывал товар, он имел

возможность свести концы с концами. Разумеется, было бы лучше, имей он семью

- даровую рабочую силу. Но это уж никого, кроме него самого, не касалось. По

системе "д" никто не смел ему что-либо предписывать.

Мэкхит рассказал Полли, что этот человек повесил на стене над

гладильной доской газетную вырезку. Вырезка эта гласила: "Чем будешь

прилежней, тем прибыль надежней!"

После того как Мэкхит закупил в одном оптовом предприятии, торговавшем

стальными изделиями, партию бритвенных лезвии и попросил пометить счет

задним числом, все дела в Ливерпуле были закончены, и они отправились в

Лондон.

Они решили на первое время скрыть свой брак от господина Пичема, чтобы

зря его не волновать. Условились, что Полли вернется домой одна, уговорит

мать хранить все в тайне (она везла в саквояже бутылку коньяку) и даст Мэку

знать, когда ее отец приедет из Саутгемптона.

Но когда Полли вошла в лавку, оказалось, что господин Пичем уже

вернулся из Саутгемптона; он рвал и метал по поводу того, что Полли не

ночевала дома.

Не успела она переступить порог, как мать уже вырвала у нее из рук

саквояж. Она извлекла из него бутылку коньяку, купленную в Ливерпуле,

комбинацию и подвенечное платье.

Вещи эти произвели потрясающее впечатление; но кому интересны семейные

сцены и кому охота знать, что сказали старики своему чаду? Выплыло наружу

все - и "Каракатица", и номер в ливерпульской гостинице с двумя кроватями.

Фамилия Мэкхит - отныне фамилия его единственной дочери - как громом

поразила Пичема. Преступный мир Британских островов и их доминионов был

раскрытой книгой для Джонатана Пичема, которого Сохо и Уайтчепел почтительно

именовали Королем нищих. Он знал, кто такой Мэкхит.

Он был не только опозорен, но к тому же и разорен. Ни эти три дома, в

стенах которых на него обрушился чудовищный удар судьбы, ни источенный

жучком стол, о который он невольно оперся, не принадлежали ему более. Сего'

дня утром он видел в Саутгемптоне три корабля, из коих по меньшей мере один

должен был быть оплачен им лично. А его дочь, последняя соломинка, валялась

в кровати ливерпульской гостиницы с каким-то поганым налетчиком!

- Я угожу в тюрьму, - бушевал он, - моя дочь посадит меня в тюрьму! Еще

сегодня утром в Саутгемптоне, после бессонной ночи, я пошел и купил ей

платье. Вот оно лежит в конторе. Оно стоило два фунта! Я подумал: надо ей

что-нибудь подарить. Пусть видит, что о ней заботятся! Другие дети с юных

лет думают о куске хлеба, у них кривые ноги, потому что им жалеют молока. Их

душа отравлена, потому что они слишком рано видят теневые стороны жизни. Моя

дочь пила молоко литрами, цельное молоко! Ее окружали заботой и любовью. Ее

учили играть на рояле! И вот теперь первый раз в жизни я от нее тоже чего-то

требую: я прошу ее выйти замуж за дельного коммерсанта, за человека с

устоями, который будет носить ее на руках! Он посадит меня в тюрьму, потому

что ради нее я впутался в дело, в котором ничего не смыслю, только чтобы

дать ей приданое. Что она, собственно, думает, эта испорченная девчонка?

Стоит мне накрыть одну из моих швей с управляющим, как она мгновенно

вылетает со службы, - так я слежу за нравственностью в моем доме! А моя дочь

спуталась с заведомым многоженцем и охотником за приданым! Как я теперь

разведу ее с ним! Все равно она опозорена на всю жизнь. Кокс никогда этого

не простит; он требует от женщины чистоты и при данном положении дел имеет

право быть разборчивым!

Персик ревела в своей розовой комнате и не решалась послать Мэку хотя

бы весточку, а Мэк сидел в "Каракатице", колыбели всех зол, и ждал удобного

момента, чтобы явиться к тестю с решительным визитом.

Терпеливо или нетерпеливо, он прождал весь вечер, а наутро пошел в

лавку.

Рослый хмурый дядя с не обещающим ничего хорошего выражением лица

шагнул ему навстречу и, когда Мэк назвался по имени, взял его, ни слова не

говоря, за плечи и выбросил за дверь.

Спустя два дня Персик предупредила его запиской, чтобы он, не дай Бог,

не показывался; вечером она все-таки улучила минуту, выбежала, вся

зареванная, на угол и сказала ему, что отец запретил ей выходить из дому.

Иначе он лишит ее наследства и, кроме того, донесет на Мэка в полицию, так

как он достаточно о нем знает.

Мэк довольно спокойно выслушал ее и, к его чести, не сказал ни слова о

побеге и прочей ерунде. Он лишь попросил ее пойти с ним на пять минут в

парк, но она не пошла.

Две-три недели они виделись только урывками.

ГЛАВА ШЕСТАЯ


Опротивела мне жизнь. Не вечно жить

мне. Отступи от меня, ибо дни мои - суета.

- Что такое человек, что ты столько ценишь

его и обращаешь на него внимание твое?

Посещаешь его каждое утро, каждое мгновение

испытываешь его.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Если я согрешил, то что я сделаю тебе, страж

человеков? Зачем ты поставил меня противником себе,

так что я стал самому себе в тягость?

И зачем бы не простить мне греха и не

снять с меня беззакония моего? Ибо вот я лягу

в прахе, завтра поищешь меня, и меня нет.

Книга Иова




ПАРОВЫЕ БАНИ


В Бэттерси, на углу Форни-стрит и Дин-стрит, издавна помещались мужские

бани. Посещали их преимущественно пожилые господа, устройство бань было

несколько примитивно. Ванны были деревянные и довольно ветхие, столы для

массажа шатались, а купальные простыни были от частого употребления сплошь в

дырах. Зато только в этих банях можно было принимать ванны из редкостных

целебных трав. Ванны эти не прописывались врачами: один посетитель

рекомендовал их другому. Заведение называлось "Банями Фэзера". Цены были

довольно высокие. Обслуживалось оно женщинами.

Уильям Кокс был завсегдатаем этих бань, он захаживал туда не реже

одного раза в неделю. Пайщики Компании по эксплуатации транспортных судов

приучились посещать их, когда им нужен был Кокс.

Лечебные ванны принимались в закрытых кабинках; там же делали массаж.

Что же касается паровых ванн и коек для отдыха, то они помещались в общем

зале. Там было удобно беседовать о делах, в особенности оставив за собой все

койки. Об этом можно было договориться с администрацией; тогда над кассой

просто вывешивалась табличка: "Мест нет".

Собирались они обычно по понедельникам. В субботу и воскресенье бани не

работали, так что в начале недели обслуживающий персонал был не слишком

утомлен. Кокс был мастер предусматривать такие мелочи.

Сначала некоторые пайщики пытались протестовать против подобного места

свиданий. Но в конце концов никто не захотел отколоться от большинства.

Когда же дела КЭТС приняли неблагоприятный оборот, все компаньоны стали

являться на совещания весьма точно.

Даже Финни приходил вовремя. Это был пожилой, высохший брюзга, не

терпевший никаких излишеств; тем не менее он уверял, что лечебные ванны

благотворно действуют на его больной желудок. Он опасался рака и охотно

заводил беседу о его симптомах. Банщица, обслуживавшая кабинку Э 6, уже

знала их наизусть.

Пичем раз и навсегда оставил за собой единственного банщика, здорового,

толстого мужчину, внушавшего трепет своими массажами. Банщицы были, в общем,

не слишком назойливы, но, по мнению Пичема, чересчур легко одеты.

Как только Пичем вернулся из Саутгемптона, он встретился с Истменом и

сообщил ему, сколько стоят новые суда. Он дал ему понять, что их нужно

приобрести как можно

скорей. О Коксе он нарочно отозвался чрезвычайно нелестно и назвал его

бесстыжим живодером. Кокс, несомненно, раззвонит по всему городу, что

компания пыталась сбыть правительству ветхие, никуда не годные суда. Все это

дело затеяно им специально для того, чтобы втянуть их в уголовщину, а затем

шантажировать. Законная прибыль с военных поставок составляет обычно триста

процентов. Попытка компании сорвать свыше четырехсот пятидесяти процентов

произведет отвратительное впечатление. Истмен согласился с ним: с маклером

можно будет рассчитаться только после покупки новых судов. Они решили

протомить прочих пайщиков еще несколько дней и только в понедельник, на

очередном совещании, сообщить им о высоких ценах. Присутствие Кокса будет,

пожалуй, даже желательным, ибо он, возможно, пробудит в пайщиках кое-какие

надежды, пообещав повышение покупной цены со стороны правительства.

Совещание семи пайщиков, собравшихся в банях в ближайший понедельник,

прошло не без трений.

Текстильный фабрикант Мун, Финни и баронет уже лежали на полках. Пичема

еще массировали, а ресторатор Краул, не желавший принимать ванну, сидел

одетый на стуле, когда Истмен, принимавший паровую ванну, приступил к

докладу. Кокс делал гимнастику.

Истмен начал с того, что присутствующие должны раз навсегда выкинуть из

головы всяческую мысль о возможности продажи старых корыт. Он подчеркнул,

что план этот был весьма соблазнителен, но оказался неосуществимым. За те

пять тысяч фунтов, что были предоставлены в безотчетное распоряжение

приятеля Кокса из морского ведомства, они имеют право требовать энергичной

поддержки интересов КЭТС. Однако никто не станет закрывать глаза на явное

преступление. Сокрытие первого злосчастного эксперимента с "Красавицей

Анной", "Юным моряком" и "Оптимистом" и перенесение этих названий на новые

суда обойдется еще в семь тысяч пятьсот фунтов, из коих четыре тысячи должны

быть уплачены немедленно, три тысячи пятьсот - по совершении сделки. Эту

сумму следует рассматривать как плату за науку.

В то время как банщик немилосердно массировал Пичема, последний с

интересом наблюдал, как соревновались в потении толстый Истмен, скорчившийся

в паровой ванне, и Краул, сидевший в полном параде на стуле и внимавший ему

с неописуемо алчным выражением лица. Это было безмолвное, глухое

соревнование. После исчезновения овцевода ресторатор был самым слабым звеном

в цепи КЭТС. Он все время жаловался на скверное состояние дел и говорил о

мече, который постоянно висит над его головой. Именно поэтому он с особенным

рвением влез в новое, сулящее наживу предприятие. Деньги для первого взноса

он взял у тестя. И вот теперь он соревновался с домовладельцем, кто кого

перепотеет. Когда Истмен, еще совершенно сухой, заговорил о трудностях,

связанных с приобретением исправных транспортных судов как раз в настоящий

момент, у ресторатора уже показались на лбу бусинки пота. А когда Истмен

назвал цифры (тридцать восемь тысяч пятьсот фунтов и семь тысяч пятьсот

фунтов) и у него самого при этом выступили первые капельки, ресторатор уже

плавал в поту.

"Насколько же сильней, - подумал Пичем, - действуют душевные

переживания, чем чисто физические процедуры! Человеческий организм всецело

находится во власти души и настроения".

Внешний вид и поведение прочих пайщиков также свидетельствовали о

сильнейшем внутреннем возбуждении. Финни (впрочем, он всегда был нюней),

издав жалобный стон, ударил себя по животу, а Мун захныкал, как старая баба.

Если бы банщицы присутствовали при этом зрелище, они, несомненно, подивились

бы душевной слабости обычно столь властных мужчин. Впрочем, женщина, как это

установлено многократными исследованиями, гораздо лучше мужчины переносит

боль.

Пичем тоже почувствовал себя очень скверно при мысли о том жестоком

ударе, который нанесла ему дочь своим несвоевременным браком.

Когда Истмен закончил свой доклад и вылез из ванны, первым взял слово

ресторатор; на редкость глухим голосом он сказал, что если все это так, то

он обанкротился и просит господ компаньонов впредь не рассчитывать на него.

Обо всем дальнейшем они могут договориться с его адвокатом.

Он добавил, что его тестю семьдесят восемь лет и что он, то есть тесть,

взял ссуду под свои сбережения в надежде обеспечить дочери безбедное

существование. Его, Краула, детям восемь и двенадцать лет. Истмен,

обтиравший мясистые ляжки, заметил, что не так еще все страшно, но Мун резко

оборвал его. Истмен обиделся.

Финни сослался на свою тяжелую (по всей вероятности, смертельную)

болезнь и усомнился в том, что ему удастся собрать требуемую сумму. Истмен

раздраженно заметил, что он тоже мог бы найти лучшее применение 3000 (трем

тысячам) фунтов. Баронет молчал. На его воспитание было потрачено много

денег.

Тем временем Кокс закончил свои гимнастические упражнения; теперь он

мог всадить овцам нож в загривок. Он был одет в розовый купальный костюм и

черные купальные туфли.

- Господа, - сказал он, - это еще не все. Вам сообщили цену, по которой

можно приобрести приличные суда. Я думаю, вы не удивитесь, если я вам скажу,

что дело не только в деньгах. Эти суда, например, нельзя купить только за

деньги.

В эту минуту Краул начал хихикать. Он сидел на своем деревянном стуле

совершенно уничтоженный, кивал мясистой головой и хихикал. Второй удар был

для него уже не страшен, его прикончил первый.

Кокс недоверчиво поглядел на него и продолжал:

- Я склонен думать, что вы до некоторой степени потеряли доверие к

себе. Но, к сожалению, не только вы, но и мы потеряли доверие к вашей КЭТС.

Мой школьный товарищ, работающий в морском ведомстве, выразил пожелание,

чтобы дело в дальнейшем велось непосредственно мной.

Пайщики - все, за исключением ресторатора, голые, то есть в том

неприглядном виде, в каком им, согласно слову Божию, надлежало предстать

перед престолом Всевышнего, - содрогнулись. Пичем оттолкнул толстого банщика

и выпрямился. То, что сказал Кокс, было и для него новостью.

- Мы представляем себе ликвидацию этой неприятной истории так, - сказал

Кокс. - Ваша компания произвела первый платеж в размере восьми тысяч двухсот

фунтов, на каковые деньги были куплены эти штуки, о которых мы не станем

говорить. На подмалевку вашей покупки вы истратили, насколько мне известно,

пять тысяч фунтов. Правительство уплатило вам пять тысяч фунтов. Согласно

договору, вы должны заплатить мне за комиссию двадцать пять процентов с

суммы, имеющей быть выплаченной правительством, что составляет двенадцать

тысяч двести пятьдесят фунтов, и моему другу, получившему пока только пять

тысяч фунтов, еще семь тысяч пятьсот фунтов в два срока, как вам только что

изложил господин Истмен. К этому прибавьте тридцать восемь тысяч пятьсот

фунтов за новые суда. Если вы сложите все эти суммы, вы увидите, что ваши

расходы равняются примерно семидесяти пяти тысячам фунтов. Правительственная

цена составляет сорок девять тысяч фунтов, а те предметы, о которых я не

хочу говорить, потому что я не прокурор, я готов продать для вас за две

тысячи фунтов. Стоят они, согласно заключению вашего собственного эксперта,

двести фунтов. Но вы как-никак потратили пять тысяч фунтов на ремонт, и я

лично сторонник корректного обращения. Произведя окончательный подсчет, вы

убедитесь - разумеется, если я не ошибся в вычислениях, - что ваши убытки не

превышают двадцати шести тысяч фунтов. Я думаю, не стоит напоминать вам, что

эта сумма вполне окупается двадцатью годами тюремного заключения, которые

всем вам грозят. Впрочем, господа, перед вами, разумеется, открыт и этот

последний путь. Если вы пожелаете вступить на него, то я могу немедленно

вернуть вам чек на пять тысяч фунтов, который вы передали мне для моего

друга. Он при мне.

Более сообразительные из присутствовавших не усомнились в его словах.

Все дело было блестяще продумано Коксом. Представитель морского ведомства

все равно засыпался бы, несмотря на возврат чека и любое количество ложных

присяг, потому что он, как ни верти, купил суда, которых в глаза не видел.

Только компании это не принесло бы никакой пользы. Она продала заведомо

негодные суда.

Кокс потребовал, чтобы компания выделила из своей среды

уполномоченного, с которым он мог бы довести дела до конца, во всех деталях.

Вплоть до окончательной сдачи правительству вполне готовых судов все должно

делаться от имени компании, и только в самый последний момент, то есть

тогда, когда взамен старых будут куплены новые суда, он примет на себя

договор с правительством.

До этого момента все работы по ремонту старых судов должны продолжаться

на случаи внезапной ревизии. Таким образом, меч продолжал висеть над КЭТС до

самой последней минуты.

Компания не нашла в себе сил протестовать.

Когда Кокс под конец пригласил всех пайщиков позавтракать с ним в

ресторанчике неподалеку, никто не изъявил желания последовать за ним. Тогда

он второпях заметил, что дольше двух месяцев он никак не может ждать сдачи

судов, и ушел раньше всех.

Компаньоны решили поручить точный подсчет предстоящих расходов Истмену

и Пичему, с тем чтобы, когда этот подсчет будет произведен, встретиться

вновь не позднее ближайшего понедельника. Дело находилось в той стадии,

когда участники обычно избегают трезвых разговоров в конторе и делают вид,

что для них вполне достаточно случайного свидания.

Пичем был озабочен более чем когда бы то ни было. В недрах КЭТС он

работал на Кокса. А между тем не мог Даже предложить ему свою дочь. Что

ожидало его впереди?

В полдень он пошел в доки. Корабли гудели, точно ульи. Повсюду стучали

молотками, пилили, красили. Рабочие стояли на шатких стремянках, висели в

хрупких проволочных корзинах. Пичем стоял посреди всей этой деловитой суеты

и ежился. На материалах экономили до крайности: дерево, железо, даже краска

- все было самое дешевое. И тем не менее дело оказалось чудовищно-убыточным.

Из доков Пичем поспешил к себе на фабрику. И тут все шло заведенным

порядком. Нищие сдавали выручку в конторе. Бири внимательно сверял сдаваемые

ими суммы со своими ведомостями и недоверчиво выслушивал оправдания тех, кто

не выработал нормы. Он улаживал пограничные столкновения и стычки с

чужаками. В мастерских за длинными столами горбились девушки. Когда

потребности фабрики бывали покрыты сполна, они работали на старьевщиков и

белошвейные мастерские. Музыкальные мастера чинили трубы шарманок. Несколько

нищих слушали новые музыкальные валики и долго выбирали подходящий. В

классной комнате шли занятия. Высохшая старуха, вечером работавшая в уборной

при ресторане, учила молодую девушку продавать цветы.

Пичем вздохнул. К чему все это, если он ежеминутно вынужден

прислушиваться, не грохочут ли на лестнице шаги полицейских, явившихся за

ним в контору?

Во всем была виновата его дочь.

Из-за своей неудержимой чувственности, несомненно унаследованной от

матери, как и вследствие преступной неопытности, Полли отдала свою судьбу в

руки более чем темной личности. Почему она сразу же вышла замуж за своего

возлюбленного, было для него загадкой. Он подозревал нечто жуткое. Однако он

всегда был за то, чтобы сохранять известную дистанцию между родственниками,

и это мешало ему говорить с ней о ее частных делах. Кроме того, разговоры о

вещах, которые ни при каких обстоятельствах не должны были иметь места,

могли принести один лишь вред: такие разговоры только низвели бы невозможное

на степень возможности, а это лишило бы Пичема главного оружия - его

очевидной неспособности представить себе, что столь гнусный поступок мог

быть совершен.

Среди ночи или под утро Пичем, как обычно, встал с кровати и побежал

наверх, на галерею, посмотреть, дома ли еще Полли. Заглянув в полуоткрытое

окно, он увидел на кровати смутные очертания ее тела. Она преспокойно жила

дома и, как видно, даже не встречалась с мужем.

Во всяком случае, следовало как можно скорей расторгнуть этот брак.

Пичему была нужна его дочь.

В том, что Кокс и теперь еще женится на ней, Пичем ни минуты не

сомневался. В Саутгемптоне он убедился в слепой похотливости маклера. Этот

распутник, вне всякого сомнения, был покорным рабом своих страстей.

А Мэкхит, судя по всему, не возражал против дальнейшего пребывания его

жены под родительским кровом. Он не предпринял никаких серьезных шагов,

беспрекословно позволил спустить себя с лестницы и, насколько Пичему было

известно, нигде пока еще не распространялся о том, что он женат. Угроза

лишить дочь наследства, судя по всему, подействовала. Он, очевидно,

рассчитывал на деньги. Они, верно, были нужны ему.

Его д-лавки широко задуманы и весьма ловко выкачивали сбережения у

мелких и мельчайших людишек, но, с другой стороны, они достаточно примитивны

- собственно говоря, не что иное, как темные, кое-как оштукатуренные конуры

с двумя-тремя кипами случайного товара на сосновых досках, с отчаявшимися

людьми за прилавком. Откуда он доставал товары по такой дешевке, никак

нельзя было выяснить.

Пичем пытался через своих нищих войти в сношения с владельцами лавок.

Однако добился он немногого. Люди упорно молчали, они ненавидели нищих, а

возможно, и сами мало что знали о происхождении товаров.

Несколько больший успех имели его изыскания относительно прошлого

Мэкхита. Целые периоды его жизни были покрыты тем полумраком, который

заставляет биографов наших знаменитых предпринимателей неожиданно

становиться немногословными; чаще всего их герои внезапно и совершенно

необъяснимо "подымаются" из неизвестности после стольких-то и стольких-то

лет "тяжелой и самоотверженной работы", причем биографы обычно забывают

указать - чьей работы.

Мелкие конкуренты д-лавок утверждали, будто господин Мэкхит в дни своей

не столь уж далекой молодости привлекался к ответственности за брачные

аферы. Обманутых им девушек они называли "д-невестами", но адреса их указать

не могли. Эти глухие сплетни невозможно было использовать. Одно было так или

иначе ясно: биография Мэкхита начиналась где-то на самом дне города. В былые

- не столь уж далекие - времена методы этого удачливого господина были еще

более неприкрытыми, еще более грубыми и еще более доступными для судебного

преследования.

Между прочим, Пичем посетил редакцию "Зеркала" - листка, утверждавшего

в свое время, что в его распоряжении большой материал против владельца

д-лавок. В редакции, однако, с большим трудом припомнили все это дело и

невнятно забормотали, что у них недостает документальных данных. Пичем

принужден был уйти, ничего толком не узнав, но унося впечатление, что они

все-таки что-то знают и даже располагают соответствующим материалом.

Госпожа Пичем, в эти дни более чем когда-либо предоставленная самой

себе, а следовательно, и погребу, смутно догадывалась об опасности, нависшей

над домом, и, в свою очередь, ломала голову, как разлучить Полли с

"лесоторговцем". Она терпеть не могла Кокса, считая его "фальшивым

человеком", но он определенно был более выгодной партией.

Она строила планы, как бы накрыть Мэкхита с какой-нибудь женщиной. У

него, несомненно, должны быть амурные дела; она не могла забыть, как он

обнимал Полли за бедра, а ведь последнее время он жил один.

А потом ей приходило в голову, просветленную несколькими стаканчиками

вишневки, что на этой стадии подобные истории с неизбежными потоками слез и

примирением могут лишь укрепить отношения супругов. И она отказывалась от

своих планов.

Ничем уже несколько раз подумывал о том, чтобы предложить охотнику за

приданым денег, но никак не мог решиться на этот противоестественный шаг.

Он послал к Мэкхиту Бири. Лесоторговец принял его в антикварной лавке

Фанни Крайслер.

Бири присел, груда сырого мяса, на краешек хрупкого стула чиппендейл

{Стиль мебели (комбинация мотивов рококо, готического и китайского

искусства), названный так по имени английского мебельного мастера Томаса

Чиппендейла (род. ок. 1718-ум. 1779) и получивший большое распространение в

XVIII-XIX веках.}; он играл котелком, свесив его между толстыми коленями.

- Господин Пичем просит передать вам, - выложил он напрямик, - чтобы вы

как можно скорей выпустили из игры Полли, не то плохо вам придется. Довольно

она с вами цацкалась. И, что самое главное, довольно господин Пичем с вами

цацкался. Если вы думаете, что пристроились к жирному пирогу, то это

величайшее заблуждение, сударь. Приданого не будет. Наличных денег у нас в

обрез. Если у вас другие сведения, значит, вам наплели невесть что. Кстати,

мы напали на след нескольких баб, которые тоже могли бы назваться госпожами

Мэкхит, если бы они того захотели и знали ваш адрес. Зарубите себе на носу -

мы ни перед чем не остановимся, чтобы избавиться от вас. Но господин Пичем

сказал, что он не хочет скандала, он предпочитает все уладить тихо-мирно;

почему - мне непонятно. Я, знаете ли, взялся бы за это дело совсем иначе.

Мэкхит рассмеялся.

- Передайте моему тестю: если он испытывает затруднения, я охотно

помогу ему небольшой суммой, - сказал он дружелюбно.

- Мы не испытываем никаких затруднений, - грубо сказал Бири, - а вот вы

их скоро испытаете. Мы живем в государстве, сударь, где уважают законы. Еще

раз повторяю: у нас нет той малины, на которую вы заритесь. Зря стараетесь,

сударь! Мы бедные, почти нищие люди, но мы не позволим наступать себе на

ноги. А то, знаете, и червяк может поднять голову, и притом еще как!

- Но только на улице, - возразил Мэкхит, - пускай он поднимает голову

на улице, а не в моей лавке!

Бири ушел, зловеще хрюкнув. Пичем вздохнул, выслушав его отчет.

В его распоряжении было ровно два месяца; по истечении этого срока он

должен был либо получить дочь в полное свое распоряжение, либо платить.

Ресторатор Краул не солгал. Выяснилось, что ему не только негде достать

деньги, но что вообще спасти его может только удачный - и притом немедленный

- исход сделки с транспортными судами. Он окончательно обанкротился.

Баронет, еще молодой человек, тоже открыл наконец рот и признался, что

он неплатежеспособен. Он владел несколькими заложенными имениями в

Шотландии, и ему грозила опека. Пичем и Истмен уговаривали его в конторе

Пичема, как больную лошадь.

Баронет имел возможность жениться на деньгах. В его распоряжении была

самостоятельная американка, готовая купить его древнее имя и светские

манеры. Ей нравилась мебель в английских помещичьих домах, в особенности

стулья.

Молодой Клайв называл ее козой и содрогался от ужаса, но Истмен

реагировал весьма кисло; он сделал строгое лицо и подчеркнуто почтительным

тоном осведомился о ее здоровье. Сравнение американки с разбитой на ноги

лошадью он пропустил мимо ушей. Оба компаньона пригрозили молодому человеку

скандалом в случае краха КЭТС и до тех пор взывали к его совести, покуда он

не пообещал им пристойно обращаться с американкой.

- Для чего, - сказал Истмен Пичему по дороге домой, - мы так тщательно

воспитываем наших дворянчиков в колледжах, муштруем их, всячески оберегаем

от растлевающего влияния науки и прививаем им аристократические манеры

настолько, что они способны внушить уважение самой зазнавшейся челяди.

Гобеленов не вешают в сараи. Кровных рысаков выпускают на скачки. Кровных,

господ выращивают тоже не для их собственного удовольствия. Одно время рынок

был несколько перенасыщен нашими лордами. В настоящее время он вновь

достаточно емок. Они - лучшее, о чем могут мечтать эти дочери

заатлантических мясников и чулочных фабрикантов, если они хотят, чтобы возле

них было нечто такое, что действительно умеет зевать по всем правилами

искусства и, помимо всего прочего, умеет держать в ежовых рукавицах низшие

расы. Вы можете прочесть в любой газете, что цвет нашей страны отличается за

океаном и пользуется всеобщей симпатией.

Тем не менее Клайв по-прежнему оставался уязвимым местом КЭТС.

Назначенному на понедельник заседанию предшествовала беседа Пичема с

Коксом.

Кокс выслушал сообщение о полной неплатежеспособности Краула и

предстоящем банкротстве баронета без всякого волнения. Он только заметил,

что предпочитает иметь дело с Компанией по эксплуатации транспортных судов

как с юридическим лицом. Он посоветовал отсечь гнилые сучья от ствола, но

позаботиться о том, чтобы низвергнутые компаньоны держали язык за зубами, и

заговорил о Полли. Она не выходит у него из головы, признался он. Памятное

мрачное происшествие в Саутгемптоне внутренне переродило его. В нем, так

сказать, вскрылись лучшие стороны его природы. Он испытывает удивительную

для него самого жажду чистоты. Полли - его идол. Она кажется ему чистым

источником. Беседа с ней исцеляет его и в какой-то степени вселяет в него

бодрость на целую трудовую неделю. Все это он сказал очень просто, глядя

Пичему прямо в глаза.

Пичем внимательно выслушал его и понял, что им удастся без труда

договориться между собой о деле с транспортными судами. Он оценил по

достоинству осторожность, с какой выражался Кокс. Маклер умел быть

хладнокровным.

Пичем один отправился в бани.

Прочие компаньоны уже поджидали его. Никто не купался. Все сидели

одетые на деревянных табуретках, хотя воздух в помещении был невыносимо

душен и влажен.

Пичем сначала доложил о крушении Краула и баронета.

Оба они сидели, опустив глаза; баронет улыбался. - Общие убытки

составляют, - продолжал Пичем, - около двадцати шести тысяч фунтов, как

совершенно правильно указал Кокс; таким образом, на каждого компаньона

приходится примерно три тысячи восемьсот фунтов. Компания по эксплуатации

транспортных судов заинтересована в том, чтобы ликвидировать дело по

возможности без шума.

Он предложил воспользоваться помощью его банка - Национального

депозитного банка, к которому он готов обратиться, если ему будет поручено

дальнейшее ведение дел.

Компаньоны, потея, кивнули. Краул и баронет тоже кивнули.

Пичем задумчиво поглядел на них. Потом он заговорил вновь и без всяких

околичностей потребовал от Краула и баронета, чтобы те выдали долговые

обязательства на свою долю убытков, а также подписали документ с подробным

изложением хода событий. Они должны удостоверить, что, осмотрев старые суда

и выслушав заключение эксперта о полной их негодности, они продали их

правительству и приняли от последнего авансовый платеж. Этот документ будет

им возвращен, как только они погасят свою задолженность, а до тех пор не

будет использован против них, ибо это может скомпрометировать всю компанию в

целом; зато он гарантирует компанию от каких бы то ни было нескромностей с

их стороны.

Баронет покорно подписал. Он понимал одно: теперь он безропотно должен

вступить в брак с "козой". Ресторатор был вне себя.

Он заявил, что ни за что не опозорит свою жену и семидесятисемилетнего

тестя. Это просто невозможно. Он не мог продать правительству неисправные

суда. Его тесть был в свое время полковником. Кроме того, подписав подобный

документ, он никогда уже не сможет посмотреть своим детям в их (ясные)

глаза; их отец не может и не должен быть преступником. Он всю жизнь успешно

боролся с соблазном неправедного обогащения. Иначе он бы разве так теперь

выглядел? Честь ему и посейчас дороже денег.

- Вы разорили меня, - сказал он, подписывая бумагу и обливаясь слезами,

- вы мне сломали хребет.

Сцена эта подействовала всем на нервы.

- Этот Краул, - сказал Истмен Муну по дороге домой, - не умеет терять

деньги. Низкая порода! Ни малейшего понятия о чести! Посмотрите на баронета!

Подписал, как подобает мужчине. Женится на жуткой особе, как подобает

мужчине. Он отвечает за свои поступки. Человек, обремененный семьей, просто

не должен ввязываться в борьбу за существование. Он не смеет смотреть в

глаза детям? А "Красавице Анне" он посмел смотреть в глаза? "Юному моряку"

по меньшей мере столько дет, сколько его тестю. А он не задумался вновь

послать его в бой. А почему бы не повоевать его тестю? Я тоже не большой

охотник платить. У Финни рак желудка. А разве он ропщет? Разве он бросает

свой рак на чашу весов? У Пичема два пая. А разве он жалуется? Краул просто

плохо воспитан. Таким людям вообще не место в Сити. Придется теперь заранее

спрашивать своего будущего партнера: "А где вы воспитывались, сударь?

Сможете ли вы, совершив сделку, смотреть в глаза вашим детям? Достаточно ли

еще бодр ваш уважаемый тесть?" Краул даже не англичанин - для меня, во

всяком случае. И этакий сброд смеет претендовать на принадлежность к

господствующей расе!

Пичем чувствовал себя после заседания прескверно. Договор с

правительством переходил в руки Кокса после того, как КЭТС погасит свои

финансовые обязательства. А Кокс до сих пор не сказал ему ничего

определенного относительно его участия в этих гигантских прибылях, даже не

пообещал списать его убытки. Да, собственно, ни о каком соглашении не

приходилось и мечтать, покуда между Коксом и Полли не будет заключен брачный

договор.

Пичем старался не думать о том, что произойдет, если ему не удастся

договориться с Коксом. Уже теперь убытки ложились всей своей огромной

тяжестью фактически только еще на троих - на Финни, Муна и Истмена. Если у

них не хватит средств на покупку новых судов, то неминуемо разразится

катастрофа.

Больше чем когда бы то ни было он нуждался в Коксе.

Как-то вечером он заговорил о нем с Полли и попросил ее относиться к

нему получше. Кокс ничего не должен знать о ее браке. Потом он вскользь

упомянул о том, что он затеял вместе с Коксом одно дело с кораблями - и

притом так влип, что "нас еще, быть может, продадут с молотка вместе с домом

и лавкой".

Полли обвела испуганным взглядом знакомую ей с детства уютную комнату с

чисто вымытым некрашеным полом, белой кафельной печкой, мебелью красного

дерева и тюлевыми занавесками. Она очень любила старый дом, особенно его

дворы и деревянные галереи; из-за того, что отец упомянул о каких-то

кораблях, ей ночью приснилось, что их дом, состоящий, в сущности, из трех

домов, утонул в море и что морские волны хлещут в его двери.

Утром она была почти уже согласна принести себя в жертву.

"В конце концов я не желаю быть причиною таких ужасов, - думала она, -

чтобы меня потом упрекали в том, что я не хотела пожертвовать собой.

Конечно, не так-то легко молодой девушке отдаться нелюбимому мужчине, да еще

с такой внешностью, как у господина Кокса. Но семья есть семья, и быть

эгоисткой некрасиво. Нельзя думать только о себе".

Понежившись еще немножко в постели, она вспомнила, кстати, о брошке,

которую она как-то видела у Кокса и которая в ее воображении была неразрывно

с ним связана.

Сначала ей хотелось получить эту брошку, чтобы продать ее за пятнадцать

фунтов, так как ей тогда настоятельно были нужны пятнадцать фунтов. Теперь

они ей больше не были нужны, но брошку ей все-таки хотелось получить.

После обеда она отправилась с отцовским письмом к Коксу. Когда отец

передавал ей письмо, она сделала холодное и высокомерное лицо. Она больше не

верила тому, что он говорил вчера про грозящее им разорение, - отец просто

терпеть не мог Мэка.

С Коксом она тоже была очень холодна. Она еле взглянула на брошку,

которая все еще лежала на письменном столе.

Тем не менее брошка произвела на нее впечатление.

Кокс уселся довольно далеко от письменного стола в качалку и подал ей

несколько альбомов, переплетенных в толстую кожу. Но, пока он читал письмо,

она не раскрыла их. Он встал и вышел из комнаты.

Она все-таки не раскрыла альбомов. Тем не менее, когда он вернулся в

комнату, лицо ее пылало.

Дело в том, что она вдруг твердо решила заполучить брошку.

"Если он мне ее подарит, - подумала она, - все дело будет продолжаться

минут пять, да и то едва ли. Даром он меня не посмеет просить при его

наружности. Брошка наверняка стоит фунтов двадцать и очень пойдет к

открытому платью. Разумеется, я позволю ему только поцеловать меня, в

крайнем случае обнять за талию. За такую брошку это не так уж много. Другие

девушки в моем возрасте принуждены делать Бог знает что, чтобы иметь

возможность заплатить за комнату. Мужчины прямо какие-то сумасшедшие: за

такую малость - такие ценные вещи! Ну что ж, таковы они".

И она вздохнула.

Войдя в комнату, маклер решил, что она таки заглянула в альбомы и

поддалась их воздействию. Помахивая ответным письмом, чтобы поскорей высохли

чернила, он подошел к ней. Увидев его лицо, она поспешно встала.

Он удостоверился в том, что сестры нет дома, и, положив письмо на стол,

накинулся на Полли.

Она сопротивлялась слабо, сначала чуточку пожалела, что ей так и не

удалось получить брошку, но потом покорилась, потому что он был прямо вне

себя, а также удовольствия ради. Истинного блаженства она, однако, не

испытала, так как в самый интересный момент вдруг вспомнила про Мэка,

которому это навряд ли было бы приятно.

Когда она уходила, чернила на письме уже высохли.

Она положила его на конторку отца, поднялась к себе и сразу же

принялась укладывать вещи. Спустя полчаса, не приняв никаких мер

предосторожности, она вышла со своим чемоданом через лавку на улицу.

По дороге она узнала, что Мэк открыто живет с другой женщиной, с той

самой Фанни Крайслер из антикварной лавки у моста Ватерлоо.

Отец и мать ждали ее до поздней ночи. Господин Пичем подошел к окну и

сказал:

- Итак, он все-таки заполучил ее. Он думает, что имеет на это право.

Законы писаны не для таких, как он. Он просто забирает все, что ему нужно.

Если ему припадает охота спать с моей дочерью, он просто уводит ее из моего

дома и кидается на нее. Ему нравится ее кожа! Я оплатил все тряпки, какими

она когда-либо пользовалась. В той мере, в какой это зависело от меня, она в

жизни не видала собственного тела. Она купалась в ночной сорочке. Глупость

ее матери, помешанной на мужчинах, и собственное легкомыслие, результат

чтения романов, сделали из нее то, что она есть. Но что я говорю? Разве о

любви тут речь? Разве способен этакий тип спать с чем-нибудь, кроме

приданого? Ему нужны мои деньги, и он их забирает. Что стало с семьей, с

этим тихим приютом? Где-то там гремели жизненные бури, но тут был покой.

Жестокая борьба за существование не проникала сюда, где расцветало тихое

дитя, лелеемое в лоне добронравия. Суета купли-продажи не доносилась в этот

заповедный уголок. Бывало, когда юноша приближался к девушке и, принеся

доказательства своих дарований, предлагал ей вступить с ним в брачный союз,

безутешные родители могли быть уверены, что только любовь соединяет юные

сердца, если не считать нескольких несчастных исключений. Так должно было

быть и с моей дочерью. И что же случилось? Жестокие хищники! Я потом и

кровью сколачиваю состояние, окруженный мошенниками, обираемый нерадивыми

работниками, которые радуются жалованью, а не работе, и вдруг является

какой-то Кокс, всучивает мне черт знает что и обворовывает меня. Защищая от

него мою жизнь и мое состояние, я обречен видеть, как другой разбойник

похищает у меня дочь. А ведь ради нее я стер себе до крови ладони. Зачем

якшаюсь я с подонками человечества? Ведь это же акула! Если я стану

швыряться моей дочерью, этой последней опорой моей старости, то дом мой

рухнет и последняя собака убежит от меня. Грязь из-под ногтей - и ту я буду

бояться отдать: мне начнет казаться, что я бросаю вызов голодной смерти.

Но Полли не вернулась ни в эту ночь, ни в последующие - до тех пор,

пока ее мужа не посадили в тюрьму.

И господин Пичем так никогда и не узнал, что она не распалила похоть

маклера, но, напротив, утолила ее.

В последующие дни госпожа Пичем пила больше, чем обычно, и в этом

состоянии делилась своим горем с бывшим солдатом Фьюкумби, ходившим за

собаками.

Он все еще не мог простить Персику истории с книгой, хотя книга давно

уже была у него. Сначала он вообще не хотел брать книгу, ибо гордость его

была уязвлена. Но потом он изнемог в борьбе с самим собой и как-то днем, в

обеденное время, вновь завладел ею.

Его уединенные занятия прервались вследствие разговора с госпожой

Пичем.

Когда озабоченная мать открыла ему, что несчастная девушка сочеталась

браком с купцом Мэкхитом, он вспомнил самую тяжкую пору своей жизни, когда

он, получив бега срочный отпуск из армии и потеряв свое пособие, нашел

прибежище у солдатки. Она звалась Мэри Суэйер и была владелицей д-лавки. Он

неосторожно обмолвился об этом. Вечером господин Пичем вызвал его в контору

и дал ему поручение.

В Вест-Индских доках несколько десятков рабочих все еще трудились над

тремя старыми, смертельно усталыми корытами, которые, по мысли господина

Уильяма Кокса, до своей окончательной гибели еще должны были перекачать в

новые карманы некоторые суммы из шотландского поместья средней руки,

процветающей букмекерской конторы, не совсем твердо стоящего на ногах

ресторана в Гарвиче, ряда доходных домов в Кенсингтоне и крупной торговли

подержаными музыкальными инструментами на Олд Оук-стрит. Хотя бы последняя

из перечисленных фирм должна быть спасена.

Книга вторая

УБИЙСТВО РОЗНИЧНОЙ ТОРГОВКИ МЭРИ СУЭЙЕР


У акулы остры зубы,

Нипочем их не сочтешь,

У Мэкхита нож как бритва,

Только где он, этот нож?

Возле моста через Темзу

Вдруг свалился человек,

Не чума прохожих косит, -

На охоту вышел Мэк.

И Шмуль Мейер толстозадый

Вдруг скончался в цвете лет.

Деньги Шмуля сплыли к Мэкки,

Но о Мэкки речи нет.

Дженни Таулер труп опознан,

Вот лежит он, нож в груди,

По проспекту ходит Мэкки,

А убийцы не найти.

Где Альфонс, извозчик славный?

Мы увидим ли его?

Может, кто-нибудь и знает,

Мэк не знает ничего.

И пожар великий в Сохо,

Семь малюток и старик...

Средь зевак мы видим Мэкки, но

Против Мэкки нет улик.

Ах, в крови вся пасть акулы,

Коль удачен был улов.

Носит Мэкки Нож перчатки,

На перчатках нет следов.

"Баллада о Мэкки Ноже"

ГЛАВА СЕДЬМАЯ


Coelum, non animum mutant, qui trans mare currunt {*}.

{* Плывущие за море меняют небо, но не душу (лат.).}

 

ГОСПОДИН МЭКХИТ


В сознании рядового лондонца такие фигуры, как; Джек Потрошитель или

неизвестный убийца, прозванный; Ножом, не занимали особого места. Если они

время от времени и всплывали на страницах не совсем солидных газет, то все

же популярность их значительно уступала популярности генералов, ведущих

войну в Трансваале; правда, последние, надо сказать, представляли собой

опасность для несравненно большего количества людей, чем самые усердные

рыцари ножа. Однако в Лаймхаузе и Уайтчепеле Нож пользовался большей

известностью, чем генерал, воюющий с бурами. Обитатели огромных каменных

консервных банок Уайтчепела отлично понимали, как велика разница между

подвигами посредственного генерала и их собственного героя. В его пользу

говорило то, что совершаемые им злодеяния были сопряжены с гораздо большей

личной опасностью, чем злодеяния официальных героев хрестоматий.

Лаймхауз и Уайтчепел имеют свою собственную историю и свои собственные

методы преподавания ее. Оно начинается в младенчестве и ведется лицами

самого различного возраста. Лучшие из этих преподавателей - дети, и они

отлично осведомлены обо всем, что касается царствующих в этих районах

династий.

Местные владыки не хуже владык из школьных учебников умеют карать

непокорных, отказывающихся приносить им дань. Среди них также есть

справедливые и несправедливые, но слабохарактерных значительно меньше, ибо

им приходится иметь дело с полицией, от чего те, собственно говоря,

избавлены. Разумеется, они тоже стараются показать себя с наиболее выгодной

стороны: они фальсифицируют историю и создают легенды.

Многие выдающиеся люди возникают из тьмы, подобно метеорам.

Препятствия, на преодоление которых другим людям, тоже не лишенным

способностей, нужны десятилетия, они осиливают в несколько недель. Два-три

безрассудно смелых злодеяния, совершенных со всей виртуозностью опытного

специалиста, - и они уже на виду. Человек, которого лондонское дно наделило

кличкой Нож, в сущности, не мог похвастаться подобной карьерой. И тем не

менее он это делал. Его ближайшие соратники по мере возможности замалчивали

бесславное, кропотливое начало его карьеры, безуспешные и бездарные годы

ученичества.

Никто не мог, однако, точно сказать, действительно ли человек,

организовавший банду, и есть Нож. Правда, он упрямо и настойчиво внушал

своим людям, что он и есть пресловутый бандит Стэнфорд Силз, благодаря чему

только и удалось сколотить банду, но в 1895 году в Дартмурской тюрьме был

казнен некий человек, которого, правда, не он сам, но полиция упорно

именовала Стэнфордом Силзом.

Злодеяния, создавшие Ножу славу, сводились к двумтрем следовавшим

непосредственно одно за другим уличным ограблениям и убийствам. За них и был

повешен незнакомец в Дартмуре. Как известно, народ отказывается верить в

смерть своих героев, что в последние годы можно было наблюдать в связи со

смертью Китченера {Китченер Гораций Герберт (1850-1916) - фельдмаршал,

военный министр Англии (1914-1916). Во время Англо-бурской войны 1899-1902

годов был начальником штаба, а затем главнокомандующим английскими войсками

в Южной Африке. Ярый империалист-колонизатор.} или Крюгера {Крюгер Пауль

(1825-1904) - бурский государственный деятель, с 1881 года четырежды

избиравшийся президентом Республики Трансвааль.}; в силу этого многие

убийства с целью грабежа, совершенные зимой 1895 года, приписывались Ножу,

хотя они никоим образом не могли быть совершены человеком, покоившимся на

Дартмурском кладбище, и навряд ли - тем, кто присвоил себе его кличку и

приписывал эти деяния себе.

- Этот человек заставлял других злодеев уступать ему славу совершенных

ими преступлений с жестокостью, коварством и непреклонностью, которые те

вряд ли проявляли в отношении собственных жертв. В этом смысле он лиши

немногим уступал университетским профессорам, ставящий свое имя под работами

ассистентов.

Убийства эти, вероятно, были продиктованы просто-напросто голодом, ибо

стояла необычайно суровая зима, и безработица была очень велика. Но у

человека, воспользовавшегося славою Ножа для организации своей банды, была

еще одна страсть, которая роднила его с людьми, принадлежащими к более

близким нам, покупателям книг, сферам: как и большинство наших наиболее

удачливых магнатов промышленности, писателей, ученых, политиков и т. п.,

человек этот любил читать газетные рассуждения о том, будто он в своей

деятельности руководствуется, в сущности, не столько материальными

соображениями, сколько своего рода спортивным интересом либо жаждой

творчества, а может быть, даже и какой-то необъяснимой демонической

страстью.

В бульварной прессе постоянно появлялись статьи, подчеркивавшие

спортивный момент в преступлениях, совершаемых Ножом.

Весьма вероятно, однако, что этот демон, подобно всем прочим нашим

знаменитым друзьям, перелистывал, кроме газет, также и свою чековую книжку.

Во всяком случае, он своевременно понял, что лучшим объектом ограбления в

конечном счете являются собственные сотрудники, а это - единственная истина,

действительно обеспечивающая человеку карьеру.

Сначала банда была немногочисленна, и круг ее деятельности - ограничен.

Это были уличные ограбления, лишь изредка перемежавшиеся грубыми и жестокими

налетами. Гораздо большей оригинальностью отличались методы сбыта

награбленной добычи. Один из них облетел мировую прессу.

Два энергичных на вид субъекта входили в шикарный ресторан, скажем в

Хемпстеде, на мгновение останавливались, как бы ища кого-то, потом

решительным шагом подходили к изящно одетому господину, сидевшему за одним

из столиков.

- Вот он! - восклицал один из них. - Он сидит и проедает мои деньги!

Меня зовут Купер, а его зовут Хок. Вот вам долговая расписка, господин

судебный исполнитель! Приговор подлежит немедленному исполнению. Перстень на

среднем пальце этого франта стоит не меньше двухсот фунтов, а у подъезда

стоит его коляска. Она тоже не из картона сделана, и ее отлично можно

продать с аукциона.

Обычно официантам приходилось удерживать обедающего, который готов был

вцепиться в глотку своему бестактному кредитору. Он заявлял, что он вовсе и

не отрицает своего долга, но категорически протестует против подобных

способов взыскания.

Дело кончалось тем, что оба господина в сопровождении еще нескольких

посетителей ресторана выходили на улицу и подвергали коляску осмотру. Вслед

за этим в одной из близлежащих харчевен производился аукцион.

Должник и оба субъекта исчезали; прибыль же от продажи угнанной коляски

и похищенного перстня значительно превышала сумму, которую уплатил бы за них

скупщик краденого.

Это, несомненно, были новые методы. Скупщик был злокачественной

опухолью воровского дела. Трудности, сопутствующие реализации добычи, были

наиболее уязвимым местом этой профессии. Все попытки вывести банду на

широкую дорогу разбивались об это препятствие.

К концу 1896 года Нож почти бесследно исчез из поля зрения лондонских

низов, а в Сохо всплыл уравновешенный человек по имени Джимми Бекет,

торговавший булыжником, а заодно и дровами. Когда сносились дома, он скупал

старый булыжник и весьма точно вел свои книги.

Потом в Уайтчепеле произошло несколько крупных хищений булыжника. Среди

бела дня, во время обеденного перерыва, на глазах у рабочих несколько подвод

увезли сваленный в кучу булыжник. Никому не пришло в голову задержать их.

Следы вели в склад Джимми Бекета. Но господин Бекет предъявил

безукоризненные документы о происхождении принадлежащего ему булыжника.

В районе доков в один прекрасный день была украдена целая улица, на сей

раз мощенная торцами. Под вечер явились какие-то люди с подводами, одетые в

форму городских рабочих; они поставили рогатки в часы наиболее оживленного

уличного движения, разрыли мостовую, погрузили торцы на подводы и уехали.

Скандал этот не попал в газеты только потому, что в это время в

магистрате как раз производилось расследование, направленное против одной

фирмы, которая в этом самом квартале вполне легальными путями, на основании

старых, предусмотрительно припрятанных договоров, прибрала к рукам несколько

улиц, замощенных в свое время другими, более мелкими фирмами; в результате

пришлось вторично оплатить эти улицы, несмотря на то, что они были в полном

порядке. Желательно было избежать проведения параллелей.

В это же время было зарегистрировано еще несколько нападений и убийств;

они также приписывались банде Ножа; впрочем, ими список и закончился. Но

газеты почти не обратили на них внимания, так как жертвами их были

представители самых низших слоев населения. Это были, в сущности,

преступники, убитые в спровоцированной свалке.

Тут уже, однако, можно было утверждать с большой уверенностью, что

убийства были совершены бандой Ножа.

В этот период банда полностью перешла с вульгарных уличных нападений на

налеты. Она специализировалась на крупных операциях по ограблению лавок.

Уже в 1897 году банда Ножа насчитывала в своих рядах свыше ста двадцати

постоянных сотрудников. Организация ее была продумана весьма тщательно, не

более чем два-три члена знали "шефа" в лицо. В нее входили контрабандисты,

скупщики краденого и адвокаты. Нож (то есть человек, который так себя

называл) был в свое время очень плохим налетчиком и, по слухам, сам в этом

охотно признавался. Зато он оказался недюжинным организатором. Всем

известно, что в наше время пальма первенства принадлежит организаторам.

Они-то, по-видимому, и незаменимы.

И действительно, банде Ножа удалось в неслыханно короткий срок прибрать

к рукам все, что имело какое бы то ни было касательство к ограблению лавок.

Предпринимать что-либо в этой области на собственный страх и риск стало

теперь более чем опасно. Банда не стеснялась входить в контакт с полицией.

Все знали, что у господина Бекета есть рука в полицейском управлении.

Выдача полиции стала одним из способов укрепления дисциплины в рядах

банды. Все или почти все ее сочлены, лично знавшие ее основателя, были к

началу 1898 года схвачены полицией и осуждены на различные длительные сроки.

В один прекрасный день Бекет продал свой склад некоему господину

Мэкхиту, только что открывшему в Сити несколько так называемых д-лавок,

которые он намеревался снабжать дешевыми товарами.

Когда Джимми Бекет, лесоторговец, исчез из Англии, - по слухам, он

переселился в Канаду, - официальным главой организации стал, как говорили в

лондонских трущобах, некто О'Хара, совсем еще молодой, но одаренный человек.

Господин Бекет рекомендовал его господину Мэкхиту, и господин Мэкхит

чрезвычайно ценил его и постоянно приобретал у него крупные партии ходовых

товаров. Это означало полное вытеснение маклаков.

Организация нашла постоянного покупателя и неслыханно расцвела.

Господин Мэкхит имел возможность продавать свои товары по низким ценам,

но он никогда не знал точно, какие именно товары в ближайшее время поступят

к нему на склад. Выяснилось, что наиболее удобны те товары, которые в

результате обработки их владельцами д-лавок меняли свой внешний облик. Так

лавки из покупателей превратились в заказчиков.

На этом этапе развития возник вопрос о привлечении капитала. Дальнейшее

расширение деятельности банды в области ограбления лавок и складов требовало

больших средств, чем те, что имелись в распоряжении господина Мэкхита. Его

предприятие попало в те "ножницы", которых так опасаются все наши дельцы.

Нельзя было думать о расширении организации по поставке товаров, потому

что имевшиеся в наличии лавки не в состоянии были бы поглотить такие крупные

партии; с другой стороны, увеличение покупной способности лавок сразу

обнаружило бы недостаточность поставляющей организации. При переходе на

плановые поставки и плановую продажу обе организации требовали

одновременного укрепления.

Уже возникали другие сети лавок, большие магазины с солидными

банковскими связями. Они ожесточенно конкурировали друг с другом. Для борьбы

с ними требовались гораздо б_о_льшие средства, чем те, которыми располагал

господин Мэкхит.

В этой-то обстановке господин Мэкхит и женился на девице Полли Пичем.

ПРОМАХ


Погожим летним вечером господин Мэкхит отправился в старом наемном

рыдване в западное предместье, где проживал господин Миллер из Национального

депозитного банка.

На нем был легкий серый костюм, и прогулка в открытом экипаже по

окраине города сулила много приятного, но он чувствовал себя скверно. Он

совершил промах, женившись на Полли.

Правда, его жена была красивее всех женщин, с какими ему приходилось

иметь дело, и он был по-своему влюблен в нее, но он не был двадцатилетним

юнцом и не имел ни малейшей склонности к романтике. Мэкхит все время отгонял

мысль о том, что он, в сущности говоря, влип.

Господин Миллер встретил его на крыльце своего домика. Позади него

стояла его жена, добродушная объемистая особа лет шестидесяти,

приветствовавшая Мэкхита, как родного сына. Подали чай, и Миллер начал

вспоминать давно прошедшие времена. Он рассказал несколько эпизодов из

истории Национального депозитного банка.

Основатель банка служил у Ротшильдов в те годы, когда эта фирма давала

свои первые серьезные бои. Фамилия его была Ток. Миллер повторил Мэкхиту

историю, которую частенько рассказывал старый Ток.

Ротшильды были уже крупными дельцами и принадлежали к числу наиболее

влиятельных фирм на континенте, когда шеф лондонского филиала, Натаниел

Ротшильд, решил провести в жизнь одно новшество. В ту пору свирепствовала

война. Коммерческие дела сводились преимущественно к финансированию

определенных правительственных мероприятий; речь шла не только о военных

поставках, но, разумеется, и о них тоже. Расчеты банков с крупнейшими

клиентами были в большинстве случаев весьма "запутаны; обе стороны при этом

шли на взаимные уступки. Множество непредвиденных случайностей чрезвычайно

удорожало сделки. При окончательном расчете всплывали бесчисленные

комиссионные, которые большей частью выплачивались лицам, пожелавшим

остаться неизвестными, и т. п. И вот старику Натаниелу, бывшему в то время

еще молодым человеком, пришла в голову мысль: не попробовать ли заключать

договоры таким образом, чтобы потом соблюдать их во всех пунктах? Он решил

заранее высчитывать свои расходы и потом держаться договорной суммы вне

зависимости от дальнейших непредвиденных платежей.

Этим путем он надеялся внедрить в финансовом мире то, что в частной

жизни мы называем честностью.

То была смелая мысль, и прочие Ротшильды - как известно, сплошь банкиры

- сначала восстали против нее. Они положительно отравляли существование

главе семьи. Но он ни на что не обращал внимания и при первом же удобном

случае осуществил свой смелый замысел.

Задумчиво созерцая рододендроны в маленьком садике, Миллер подробно

рассказал об этом деле; это было довольно сложное предприятие, связанное с

продажей партии цинка.

Во время этой спекуляции вся семья чуть было не превратилась в груду

обломков. Братья даже прибегли к помощи врача по нервным болезням и однажды

сделали попытку насильно увезти Натаниела из его конторы в частное заведение

для душевнобольных. С врачом им ничего не стоило сговориться. Он знал об

идеях Натаниела и был посвящен во все. Это избавляла его от необходимости

ставить диагноз.

Врач в сопровождении двух санитаров вошел в кабинет Натаниела и сказал:

- Не надо волноваться, господин Ротшильд. Ваши братья сообщили мне, что

у вас в последнее время возникли кое-какие интересные мысли, но что вы

заработались и у вас расстроены нервы. Вы сегодня же отправитесь со мной в

уютный, уединенный домик в Уэльсе, выкинете на некоторое время из головы

всяческие дела и будете заботиться о своем здоровье. Мы с вами будем

беседовать о ваших несомненно весьма плодотворных идеях. Не возражайте! Я во

всем с вами согласен и полностью понимаю вас. Вы правы, а семья ваша не

права: вы не хотите при окончательном расчете требовать с контрагента всяких

накладных расходов. Это очень лояльно с вашей стороны. Не можете ли вы мне,

кстати, - сказать, сколько будет четырежды тринадцать?

Врачу пришлось убраться восвояси, но Натаниелу нередко приходилось

туго. Все кому не лень обманывали его, иными словами - никто не выполнял по

отношению к нему договоров, в то время как сам он принужден был их

выполнять. В конце концов дело все же увенчалось успехом, хотя,

как выяснилось впоследствии, его братья тоже были не так уж не правы.

Судьба всей семьи фактически висела на волоске. И дело закончилось успешно

только потому, что идея оказалась действительно единственной в своем роде и

совершенно неожиданной. Непредвиденные расходы бывали у всех, и только

Ротшильды не включали их в окончательный расчет. В некотором смысле это даже

было с их стороны нечестной конкуренцией. Все правительства стали обращаться

к Ротшильдам - по крайней мере до тех пор, пока прочие фирмы не раскусили их

трюка. Ныне абсолютная честность при окончательном расчете есть нечто само

собой разумеющееся, но кому-то это должно было прийти в голову первому.

Человечество вынуждено завоевывать малейший прогресс ценой тяжких усилий.

Мэкхит напряженно слушал. Он с трудом вникал в рассказ старика Миллера;

смысл его оставался для него темен.

- Из сказанного явствует, - сказал он наконец неуверенно, - что в

деловой жизни нужно перепробовать все. Вы это имели в виду? Если вы хотите

пробиться вперед и к концу года иметь твердый баланс, вы должны испробовать

все, даже самые нелепые вещи.

Прихлебывая чай (он засунул при этом свой большой палец глубоко в

чашку), он усиленно думал.

У него создалось впечатление, что Миллер сомневается в его идеях и

хочет дать ему понять, что такое настоящие деловые условия. Поэтому, когда

Миллер кончил, он постарался разъяснить ему некоторые свои деловые приемы.

Прежде чем начать, он осторожно извлек из бумажника две сложенные

газетные вырезки - его статьи об основном принципе организации д-лавок,

самостоятельности розничного торговца и т. д. Они были обведены красным

карандашом; Миллеру они уже были известны.

Из кармана сюртука Мэкхит достал сигару, откусил конец, бросил его

двумя толстыми пальцами на посыпанную гравием дорожку и обстоятельно

раскурил сигару. У него было в запасе еще несколько соображений, не

опубликованных в газете.

Его основным занятием, пояснил он, является в настоящее время изучение

клиентуры.

Клиент обычно представляется владельцу лавки каким-то лишенным всяких

потребностей, дрожащим над каждым медяком, недоброжелательным и недоверчивым

субъектом. Он явно враждебен лавочнику. В продавце он видит не друга и

советчика, всячески идущего ему навстречу, но злого человека с затаенными

мыслями, стремящегося обольстить и обмануть его. С другой стороны,

напуганный и отчаявшийся продавец заранее отказывается от всякой попытки

завоевать доверие клиента, облагородить его, проникнуть к нему в душу,

короче говоря - сделать его стоящим покупателем. Он смиренно раскладывает

свои товары на прилавке и надеется только на голую нужду, которая иногда

попросту заставляет клиента купить ту или иную вещь.

В действительности же он не понимает и недооценивает покупателя. Дело в

том, что по сути своей покупатель гораздо лучше, чем кажется. Только

различные трагические злоключения в семье или в деловой жизни сделали его

недоверчивым и замкнутым. В глубине же его души теплится тихая надежда, что

кто-нибудь разгадает его подлинную сущность - широкого, щедрого покупателя!

Дело в том, что он хочет покупать. Ведь ему столь многого недостает! А когда

у него все есть, он чувствует себя несчастным. Тогда он мечтает о том, чтобы

его уговорили, что ему чего-то недостает. Он ведь так мало знает!

- Быть продавцом, - говорил Мэкхит, постукивая чайной ложечкой по столу

красного дерева, - значит быть учителем. Продавать - значит бороться с

невежеством, с потрясающим невежеством публики! Люди в большинстве своем не

знают, как плохо они живут! Они спят на жестких, скрипучих кроватях, сидят

на неудобных, уродливых стульях. Их взоры, их седалища постоянно испытывают

страдания, они смутно чувствуют это, но окончательно постигают только тогда,

когда видят иное. Им, точно детям, нужно подсказывать, что купить. Они

должны покупать то, что им может пригодиться, а не то, что им необходимо.

Чтобы добиться этого, нужно обходиться с ними приветливо, услужливо.

Естественно, что человек, который ничего не покупает, кажется нам

отъявленным мерзавцем. "Нищий!" - думаете вы невольно, преисполняясь

презрения и отвращения. Но именно эти чувства должны быть чужды продавцу.

Продавец должен верить в доброе начало, которое скрыто в человеческой душе и

только ждет, чтобы его разбудили; он должен быть приветливым, всегда

приветливым, хотя бы у него разрывалось сердце.

Мэкхит незаметно для себя разгорячился. То, о чем он говорил, было

самым уязвимым в его организации. Его продавцы были недостаточно приветливы.

Он постоянно контролировал их через своих "закупщиков" и штрафовал

владельцев лавок, не проявивших достаточной приветливости. Но это помогало

редко. Крупные предприятия были в лучшем положении. Служащие должны

чувствовать над собой плетку, тогда они улыбаются. Когда покупатель слишком

долго выбирал товар, мелкие торговцы некстати вспоминали о невнесенной плате

за помещение. Когда же он уходил из лавки, ничего не купив, они делали такое

лицо, словно весь мир рушился над их головой. А покупателю, разумеется,

вовсе не хотелось нести ответственность за все несчастья продавца. Когда ему

давали понять, что он нанес своему ближнему смертельный удар тем, что ничего

у него не купил, он сердился. Надо научиться улыбаться со смертью в душе. "Я

вас научу делать веселое лицо, хотя бы мне для этой учебы пришлось выпустить

на вас скорпионов", - подумал Мэкхит и большим носовым платком вытер пот со

лба.

Не без юмора он продолжал говорить.

Он перечислял ряд способов возбуждения слабых и неразвитых инстинктов

публики. Взять хотя бы беспорядочное расположение товаров - оно способно

творить чудеса. Покупатель имеет возможность делать открытия. Он

высматривает вещи, которые могли бы ему пригодиться. Через некоторое время

его зрение невероятно обостряется. В поисках одного он находит другое. Под

грудой материи его соколиный глаз вдруг, весьма кстати, находит мыло. Оно не

имеет ничего общего с материей на передники, но разве оно от этого не менее

пригодно? Нет! Он тотчас же берет на всякий случай мыло. Он не знает - может

быть, оно ему когда-нибудь пригодится. Когда он дошел до этого, он уже

покупатель.

Решающую роль играют, разумеется, цены. Если они очень уж отличаются

друг от друга, они утомляют покупателя. Он начинает считать. А это ни в коем

случае недопустимо. Мэкхит стремится создать всего несколько категорий цен.

Ничто так не опьяняет покупателя и не поднимает его веру в себя, как вид

огромного количества вещей, которые он может купить за одну и ту же сумму.

Как, этот большой садовый шезлонг стоит так дешево? А этот сложный

бритвенный прибор не дороже?

Однако цены следует разбивать по шкалам чрезвычайно осторожно. Публика

пугается не столько крупных сумм, сколько крупных чисел. Два шиллинга

кажутся подчас слишком дорогой ценой женщине, которая охотно заплатит один

шиллинг одиннадцать с половиной пенсов.

Миллер с любопытством разглядывал его своими бархатными глазами. Мэкхит

воодушевился и разъяснил Миллеру основной принцип "дешевых лавок": небольшой

ассортимент и не больше трех-четырех цен. Это ничего, что некоторые товары

публика сама принуждена будет комбинировать. Так, например, можно продавать

садовые шезлонги, состоящие из складного стула, скамеечки для ног и зонта,

по частям; они, правда, обойдутся несколько дороже указанной в прейскуранте

твердой цены, но зато не выйдут за пределы трех основных цен.

Совсем маленькие лавки-мастерские, производящие обувь, белье или

табачные изделия, будут работать на прежних началах и лишь пользоваться

кредитом. Но те что побольше, он намерен набить товарами до отказа. Единая

цена - вот та его основная идея, которой суждено завоевать Лондон. Он думают

начать пропаганду с рекламной недели.

Миллер сделал знак своей жене.

Госпожа Миллер скромно поднялась и вышла из комнаты. Миллер задумчиво

покачал седой головой и, как бы подыскивая слова, поглядел на своего

собеседника.

- А как относится старик Пичем к вашему браку? - спросил он, помедлив.

- Примирился?

- У него не каменное сердце, - ответил Мэкхит.

- Ах, так? - сказал Миллер удивленно.

Мэкхит отхлебнул из чашки. Некоторое время они молчали. С улицы

доносился крик детей: они ссорились из-за чего-то.

Миллер мягко продолжал:

- Тогда все очень просто. Вы, конечно, понимаете, что мы охотно

привлекли бы вашего тестя. Главным образом - в угоду общественному мнению,

для того, чтобы нас не спрашивали: а почему же его собственный тесть не

участвует в деле? В конце концов он ведь должен больше, чем кто-либо другой,

сочувствовать вашим идеям, поскольку он связан с вами узами родства.

Приведите к нам господина Пичема, и в десять минут, все будет кончено,

Мэкхит.

- А если, - неожиданно резко спросил Мэкхит, - мне не пристало просить

моего тестя об одолжении?

- Не волнуйтесь, Мэкхит. Нет никаких оснований волноваться. Вы должны

понять, что мы обязаны быть осторожными. Банк принадлежит не нам, а крошке

Ток, кстати сказать, очаровательнейшей малютке. Вы владелец лавок, но, в

сущности, нас в гораздо большей степени интересует ваша идея, Мэкхит; лавки

- дело второстепенное, тем более что они мало чем замечательны, не правда

ли? Основной пункт во всем деле - это ваша блестящая идея: единая цена,

рекламная неделя и поощрение самостоятельности мелких владельцев.

Мэкхит довольно быстро откланялся. Он прошел часть пути пешком. Было

уже темно. Он размахивал своей толстой палкой и сбивал ею ветки тисовой

изгороди, обрамлявшей палисадники. Он был очень недоволен.

За день до этого Полли вышла после обеда погулять j с ним по парку.

Через два часа она ушла "домой". Он не осмелился удерживать ее.

Чего ради он вообще женился?

На следующий день он имел в банке еще одно собеседование с Миллером и

Хоторном. Ничего, однако, не изменилось. Был только установлен окончательный

срок.

Мэкхит изо всех сил старался убедить стариков в доброкачественности

своих идей. Он чрезвычайно образно обрисовал их воздействие на конкурентов.

Они выслушали его благожелательно и с большим вниманием, а потом

сказали, что все это покамест еще музыка будущего. Пусть он вовлечет в дело

своего тестя, и тогда они поладят.

Покуда тянулись эти мучительные переговоры, Мэкхит никак не мог

отделаться от впечатления, что вечер, проведенный им у Миллера, только

повредил ему. По всей вероятности, его идеи показались этим старомодным

господам чересчур прогрессивными. Он вновь разозлился, вспомнив дурацкую

историю про Ротшильда.

На весьма естественную мысль о том, что старинный, безукоризненно

честный Национальный банк мог отказаться от деловой связи с ним из-за его

темного происхождения, соответствовавшего не менее темному происхождению его

товаров, его навела Фанни Крайслер, да и то значительно позднее.

К обусловленному сроку Мэкхит, разумеется, не мог сообщить ничего

нового. Он вынужден был признаться, что ему не удалось "договориться" с

господином Пичемом. Миллер и Хоторн тотчас же скорчили крайне озабоченные

мины. Они не выставили его за дверь, но неожиданно задали ему в лоб

несколько неделикатных вопросов.

Они и вправду были разочарованы. Они уже примирились с его новшествами

и, в сущности, горели желанием погрузить свои ветхие сети в неведомые воды.

Спустя несколько недель Мэкхит узнал, что они ведут переговоры с

лавками Крестона.

Это было более чем огорчительно. Именно торговая сеть Крестона была тем

достойным соперничества образцом, который витал перед духовным взором

Мэкхита, - большие, солидные, хорошо расположенные лавки с богатым выбором

товаров. Он рассчитывал поставить их на колени при помощи своих идей. Вместо

этого он узнал, что концерн Крестона в связи с притоком капитала идет на

целый ряд новшеств. Он объявил большую рекламную неделю со всевозможными

сюрпризами для публики. Тут, совершенно очевидно, имел место наглый плагиат

его идей - плагиат, какого Мэкхит никак не ожидал от обоих старцев и который

глубоко возмутил его.

- Что? - бушевал он в разговоре с Фанни. - Меня хотят обмануть? Я делаю

все, чтобы стать солидным, я отковываюсь от насилия, я рабски или, во всяком

случае, довольно точно придерживаюсь законов, я скрываю свое происхождение,

надеваю стоячий воротничок, снимаю квартиру в пять комнат, заключаю

добропорядочный, буржуазный брак по расчету, - и только я вступаю в высшие

сферы, как меня обкрадывают! И это считается более нравственным, чем то, что

я до сих пор делал. Это гораздо безнравственней! Мы, обыкновенные

преступники, не можем тягаться с этими людьми, Фанни. В каких-нибудь сорок

восемь часов они отнимают у нас не только всю нашу добычу, собранную в поте

лица, но и наш дом и наши сапоги и при этом не нарушают ни одного закона и,

по всей вероятности, еще наслаждаются сознанием исполненного долга.

Он был до глубины души потрясен обманом, жертвой которого стал, и

усомнился в своих способностях. Полдня колесил он по Лондону в конном

омнибусе, погруженный в мрачные размышления. Суетня входивших и выходивших

пассажиров вернула ему спокойствие, а смена кварталов, смена нищеты и

великолепия оживила его. Однако мысль о том, что недостаток образования

подвел его, позволив какому-то незначительному банку и концерну Крестона

обвести его вокруг пальца, по-прежнему угнетала Мэкхита. С большим трудом

восстановил он обычное душевное равновесие.

Мэкхит вступил в один из самых тяжелых периодов своей жизни.

РУКА ДРУГА


В эти дни Фанни Крайслер была ему крепкой опорой. Она жила в Лэмбете, в

небольшой квартирке с красивой старинной мебелью и отдельной комнатой для

гостей.

Мэкхит подолгу сиживал в ее лавке, а вечерами она брала его к себе,

потому что ему не хотелось идти домой. Он говорил, что дома ему не дают

завтрака.

Возникшие было трения с Гручем, с которым у нее была давнишняя связь,

она без труда уладила: она попросту не пускала его к себе в течение

нескольких недель.

О браке Мэкхита она никогда не упоминала ни одним словом. Она знала,

что он считает его ошибкой я почти не видится с Полли. Тем более ревностно

помогала она ему наладить работу д-лавок, которая разваливалась с каждым

днем.

Владельцы лавок рассчитывались очень неаккуратно или ле рассчитывались

вовсе. Они все время получали большие партии однородных товаров - то часы и

очки, то табачные изделия и трубки - и не знали, как их сбыть.

Неприятная история с одной женщиной, которой Макхит по доброте душевной

оборудовал лавку, наглядно иллюстрировала положение этих жалких предприятий.

Речь шла об одной его старой приятельнице, некоей Мэри Суэйер.

Она узнала, что он женился, и почему-то сочла это несправедливостью по

отношению к себе. Она подняла страшный шум и нашла защитников в лице людей,

околачивавшихся в д-лавках и старавшихся навести их владельцев та разговор о

господине Мэкхите. Эти защитники сидели в редакции газеты "Зеркало". После

того как Мэкхит выбросил за дверь одного из ее сотрудников, редакция стала

проявлять большой интерес к делам владельца д-лавок. Она была суеверна и

твердо верила, что человек, разбивший зеркало, будет семь лет несчастен.

Кроме того, "Зеркало" имело репутацию боевой общественной газеты, так как

оно нападало только на богатых людей - главным образом оттого" что у других

не было денег и их поэтому нельзя было шантажировать. Итак, Мэкхиту

приходилось быть начеку. Как и все состоятельные люди, он должен был

поддерживать репутацию безукоризненно нравственного человека. Эта репутация

была ему нужна для того, чтобы удобней обманывать владельцев д-лавок.

Свидание между ним и Мэри Суэйер состоялось в антикварной лавке Фанни

Крайслер в присутствии последней.

Суэйер, хорошенькая полногрудая блондинка лег около тридцати, заявила,

что у нее больше нет сил бороться. Мэк извлек ее из привычной ей среды и в

течение многих лет мучил своей ревностью. Сама она при этом была вынуждена -

тоже в течение многих лет - смотреть, как он, так сказать, порхает с цветка

на цветок. А теперь он не постеснялся окончательно опозорить ее перед всем

светом, женившись на другой. За нынешнего своего мужа, находящегося в данное

время на войне, она вышла с согласия Мэка и вовсе не так уж за него

держится. Лавка, которую ей оборудовал Мэк, - сущее дерьмо. Муж наградил ее

двумя детьми. Если она не получит хотя бы нескольких фунтов, чтобы нанять

двух-трех швей, ей останется одно - броситься в воду. Ее нервы никуда больше

не годятся. Только этим объясняются некоторые откровенные высказывания,

которые она себе позволила, в пылу гнева.

Фанни прежде всего попыталась установить, успела ли она уже связаться с

"Зеркалом". Она спросила:

- В чьем присутствии ты позволила себе эти откровенные высказывания?

Это очень важно.

Но у Мэри Суэйер оказались все же достаточно крепкие нервы, и она не

попалась на удочку. Она отвечала крайне неопределенно, рассуждениями

общеморального характера.

Она, дескать, подарила Мэку свои лучшие годы. Когда она спуталась с

ним, она была юным, цветущим созданием; если не считать, что ее изнасиловали

в двенадцатилетнем возрасте, в чем она ему сразу же призналась, у нее

никогда ни с кем ничего не было. Теперь же, когда M эк выбрасывает ее на

помойку, она уже не в состоянии подцепить себе кого-нибудь другого. И она

указала на следы, оставленные на ее лице временем и заботами о Мэке.

Когда она кончила, заговорил Мэк.

Он подчеркнул, что он сторонник полной свободы женщины. Когда женщина

отдается мужчине, она это делает на свой страх и риск. Он категорически

возражает против попыток читать ему мораль. Любовь - это не страхование

старости. Кто уступает любви, тот разделяет удовольствие, получаемое от

любви.

Мэри опять начала кричать. При чем тут полученное ею удовольствие? Как

будто бы она не могла получить его с любым мужчиной, с каким-нибудь

приличным человеком, готовым заботиться о женщине, которая отдала ему все?

Она была продавщицей, и Мэк велел ей уйти из магазина, потому что однажды

увидел, как ее шеф приказал ей влезть на стремянку и снять с полки какую-то

коробку, - он хотел поглядеть на ее ноги. А теперь никто больше не хочет

смотреть на ее ноги, пусть Мэк зарубит себе это на носу. Молодой человек,

который так мило беседовал с ней обо всей этой гнусной истории, подтвердил

ей это.

Мэкхит собрался было резко ответить ей, но Фанни предпочла

осторожность. Было очевидно, что причиной вызывающего поведения этой

несколько вульгарной, но, в общем, недурной женщины было только плачевное

состояние ее дел.

- Как я могу сбыть это барахло? - гневно продолжала Мэри. - Не всем же

покупателям нужны часы. Я решила специализироваться на нижнем белье. Не могу

же я сказать госпоже Скраб, когда она требует нижнюю юбку: "У меня нет

нижних юбок, а вот не возьмете ли вы часы?" Конечно, может быть, часы вам

легче красть... Не перебивайте меня, я тоже кое-что соображаю, хоть я и не

воспитывалась в пансионе, как новая жена Мэка... Одна я с нижним бельем не

могу справиться, мне нужны одна-две швеи, а это значит - гоните деньги!

Переговоры были длинные и утомительные. Мэри боролась, как тигрица.

Предложение Фанни о том, что Мэк, хотя он и не признает за собой никаких

обязательств по отношению к ней, все же поможет ей расширить ее торговлю

трикотажем, - но только в том случае, если она будет хранить полное молчание

обо всем, что между ними было, - она выслушала, подавшись вперед, сморщив

лоб, пылая недоверием.

Она жадно схватила чек, рассеянно сунула его в свою шелковую сумочку и

ушла, даже не поглядев на Мэка.

- Просто удивительно! - говорил Мэкхит, сидя вечером в Лэмбете у Фанни.

- Эти лавки не хотят оставаться тем, что они есть. В прежнее время ты

открывал дело, скажем - скобяную торговлю, и она оставалась скобяной

торговлей. А ныне всякое предприятие стремится стать чем-то другим. Что ты

ни делай - никто не хочет стоять на месте. Лавка, торгующая

трикотажем, непременно должна стать швейной мастерской, иначе ей

конец. Швейной мастерской немедленно требуется несколько филиалов. Как

только у нее не хватает денег платить за помещение, она бросается

открывать филиалы. То же самое происходит и с крупными предприятиями. У

Крестона - целая торговая сеть, огромные магазины, но ему непременно

нужно украсть у меня мои идеи и затеять что-то новое. Это не движение вперед

- это бегство... А все оттого, что собственность перестала быть

собственностью. В прежнее время человек владел лавкой или домом, и они

были источником его доходов. А сегодня они - источники расходов,

причина разорения. Как же тут может выработаться характер?

Предположим, человек отважен и предприимчив. В прежнее время этого было

достаточно, чтобы составить себе счастье. А сегодня он открывает

какую-нибудь лавку - и гибнет. Как он ни осторожен, он все равно гибнет.

Вдруг оказывается, что отвага нужна для того, чтобы платить долги, а

осторожность - для того, чтобы делать долги. Когда человек на протяжении

трех лет не меняет своих взглядов, это только доказывает, что его на

протяжении трех лет не пускают в игру.

Фанни приготовила чай и надела пижаму. "Кожа у нее - даже на ногах -

смуглая, совсем не такая, как у Полли", - подумал Мэкхит. У нее была своя

точка зрения на д-лавки. Она считала, что неудавшаяся попытка добыть деньги

путем брака или через Национальный депозитный банк доконала их. Она

полагала, что Мэкхит должен от них отказаться.

- Моя лавка гораздо лучше, - сказала она, откинувшись на спинку

шотландского кресла, скрестив ноги и держа чашку на коленях. - На ней ты

должен сосредоточить все свое внимание. Груч - очень ловкий человек. Он

говорит: имей он современные инструменты, он многое мог бы сделать. Ты,

наверно, думаешь, что это долгий путь, но зато ты мог бы одним-двумя ударами

загрести кучу денег, а там видно будет. Но только ему нужны вполне

современные инструменты.

- Стало быть, опять налеты? - мрачно сказал Мэкхит.

- Да, но с современными инструментами. Они договорились только под

утро.

Прежде чем пойти в лавку, Фанни сняла белье с кровати в комнате для

гостей, а вечером Груч уже сидел у них и диктовал свои условия.

Мэкхиту все это дело было не по душе. Его угнетало, что Фанни тоже

считает его не способным вести большую игру с банками. У него было ощущение,

что он вновь пал ужасно низко, и на этот раз окончательно.

Несколько дней спустя Мэкхит и Груч поехали в Ливерпуль, где как раз

открылась международная выставка криминалистики. Там были орудия для взлома

любого, даже современной конструкции, несгораемого шкафа. Никакая

сигнализация не могла противостоять современной технике. В сущности,

самые что ни на есть сложные замки могли служить препятствием только для

человека с честными намерениями - специалисту ничего не стоило сладить с

ними.

Вернувшись вечером в отель, они повздорили, так как Груч настаивал на

французских моделях, а Мэкхит предпочитал английские.

- Мы живем в Англии, Груч, - напомнил он ему. - Англичане пользуются

английскими инструментами. На что это будет похоже, если мы предпочтем

французскую продукцию? Мы просто осрамим себя. Ты вообще понятия не имеешь о

том, что значит нация. Эти инструменты изобретены английскими головами,

созданы английским трудолюбием и, стало быть, достаточно хороши для англичан

- запомни это. Ни о каких других я и слышать не хочу.

Они ждали до двух часов, а потом отправились на работу.

Вскоре они проникли в помещение и без труда совладали со сторожем. Но

когда с улицы послышались шаги, у Мэкхита внезапно сдали нервы. Обливаясь

потом, испуганно выпучив глаза, он топтался на месте и никак не мог найти

нужную отмычку. Качая головой, Груч взял у него из рук всю связку. Эта

работа, как видно, была уже не по плечу крупному финансисту.

Гручу пришлось со всем справляться одному. И он справился. На следующий

день они предъявили Фанни инструменты.

В часы досуга Груч обдумал целый ряд планов дальнейшей деятельности. У

него было несколько проектов на выбор.

- Это пахнет кучей денег, - говорил он благоговейно. - Это гораздо

вернее, чем жениться.

Но когда Мэкхиту понадобился по одному делу совет Брауна и он поехал к

нему на набережную, его там ждал неприятный сюрприз.

- Стало быть, это был Груч? - накинулся на него Браун. - Дальше идти

некуда. Ты читал газеты?

Он имел все основания негодовать. Пресса страшно раздула ограбление

выставки.

Она потешалась над тем, что у полиции путем взлома были украдены орудия

взлома.

Браун рассердился не на шутку и проявил большую энергию.

- Я же тебя не трогаю, - жаловался он, - мог бы и ты в конце концов

подумать о моей карьере. До сих пор мы с тобой играли честно. Готов

признать, что я не так легко добился бы занимаемого положения, не помоги ты

мне посадить кое-кого за решетку, но я рассматриваю наши отношения,

возникшие еще в те Времена, когда мы с тобой вместе служили в Индии, не

только как чисто деловую связь. А ты готов наплевать на самые элементарные

законы дружбы. Мне дорога моя должность. Если бы я не любил моей профессии,

я бы ею не занимался. Я не каменщик! Мои дарования дают мне право стать со

временем начальником полиции. Дело не в петличках на воротнике, как ты,

Может быть, думаешь. Я не перенесу, если этот осел Уильямс получит

должность, с которой он никогда не справится. Сегодня же вечером инструменты

должны быть у меня, и тот, кто их украл, - тоже!

Мэкхит слушал, подавленный. Он понял, что наступил Брауну на мозоль.

Все, что он мог сделать, - это объяснить ему, ради чего он решился на налет.

- Если тебе нужны деньги, - сказал Браун, чуточку смягчившись, - ищи

других путей. Почему бы тебе не обратиться к банку? Есть же еще банки, кроме

Национального депозитного.

Мэкхит возразил, что его лавки, а равно и компания, поставляющая им

товары, находятся в таком состоянии, что банки едва ли захотят финансировать

их. Не имея приличной конторы в Сити, он лишен возможности что-либо

предпринять.

Тут Браун показал себя с самой лучшей стороны; Без особых околичностей

он предложил Мэкхиту свои собственные деньги.

- К чему все эти незаконные пути? - принялся он уговаривать Мэкхита. -

Не надо этого! Коммерсант не занимается налетами. Коммерсант покупает и

продает. Он этим достигает тех же самых результатов. Когда мы с тобой,

Мэкки, лежали под неприятельским огнем на рисовом поле под Пешаваром, разве

ты тогда встал и пошел на сикхов с дубиной? Это было бы непрофессионально, а

следовательно, и нецелесообразно. Ты говоришь: твое предприятие нужно

сначала привести в такой вид, чтобы банки соблазнились им? Отлично, приведи

его в такой вид! Почему ты не обращаешься ко мне? Если тебе неприятно брать

деньги у друга, пожалуйста, плати мне проценты! Плати мне более высокие

проценты, чем кому бы то ни было, - двадцать или даже двадцать пять

процентов. Вот и получится, что еще ты мне делаешь одолжение. Я знаю, ты

солидный человек. Я не хочу, чтобы ты сбивался с пути, как какая-нибудь

глупая мелкая сошка, не умеющая вести дела и из-за этого начинающая

воровать. И потом не стоит тебе работать с такими людьми, как этот Груч!

Работай с банками, как все деловые люди! Это же совсем другой коленкор!

Мэкхит был потрясен до глубины души. Обоим друзьям, испытавшим натиск

житейских бурь, стоило немало труда дать волю своим чувствам. Смущенный

взгляд означал в подобной ситуации, пожалуй, больше, чем объятие.

- Узнаю тебя, Фредди, - сказал Мэкхит сдавленным голосом. - Есть люди,

умеющие вовремя дать хороший совет. Но ты готов помочь и материально. Вот

это и есть истинная дружба, только это - истинная дружба. Рука друга...

- Однако я требую, - прибавил Браун, впившись взглядом в Мэкхита, - я

требую, чтобы ты разделался с такими людьми, как Груч и О'Хара. Если не

сейчас, то, во всяком случае, когда ты чуточку выпутаешься. И если я сегодня

протягиваю тебе руку помощи, то только потому, что в будущем хочу видеть

тебя в другой среде. Не надо непременно сегодня или завтра. Я знаю, эти

элементы тебе пока еще нужны, чтобы выкарабкаться. Но когда-нибудь нужно с

ними покончить, на этом я настаиваю.

Мэкхит безмолвно кивнул; его глаза были полны слез.

Он ушел счастливый. На прощание они договорились, - что до поры до

времени Груча будут щадить и в качестве виновника налета будет взят другой

человек. Орудия взлома Мэкхит сдал в тот же день.

Браун тоже сдержал свое слово. Ему не так легко было достать денег. Для

этого ему пришлось устроить ряд полицейских облав в нескольких ночных

клубах, и Мэкхит лично обнаружил следы его деятельности в Тэнбридже у

госпожи Лексер, где он обычно проводил вечера по четвергам. Девицы ужасно

жаловались на вычеты из их заработка, произведенные госпожой Лексер.

Однако через неделю Мэкхит обладал уже достаточными средствами, чтобы

расширить свои "закупки".

Совместно с О'Хара он разработал точный план наступления.

Помимо уже имеющихся складских помещений, было арендовано еще несколько

сараев. Позаботились также и о транспортных средствах - тяжелых ломовых

телегах. Для работы в провинции были обеспечены денежные средства и

помещения.

О'Хара, несмотря на свою молодость, оказался весьма дельным работником,

К личному участию в деле он питал то органическое отвращение, которое

является залогом всех больших карьер. Мэкхит сразу же оценил в нем это

качество; в этом смысле молодой человек был похож на него. Начало его

карьеры терялось где-то в самых темных глубинах. Шестнадцати лет от роду он

брюхатил магазинных воровок и проституток, которые принимали на себя

некоторые преступления в благодаря своей беременности без труда добивались

оправдания. Он не любил, однако, вспоминать былые времена и прежнюю свою

профессию.

Фанни относилась к нему несколько прохладней. Он, по ее мнению, был

слишком избалован женщинами.

Она не доверяла ему; кроме того, он был конкурентом Груча, а

ливерпульская история сильно уронила Груча в глазах Мэкхита.

Все их совещания происходили в Лэмбете. Мэкхит постоянно уходил вместе

с О'Хара. Из этого Фанни сделала вывод, что Мэкхит тоже не очень доверял

мальчишке. Как-то раз О'Хара вернулся и сделал попытку остаться у нее на

ночь; ей пришлось весьма недвусмысленно выпроводить его.

Особенно противно было ей в О'Хара его циничное, эксплуататорское

отношение к товарищам по ремеслу. Он был настоящий безжалостный кровосос.

Даже в тех случаях, когда сам он на этом ничего не выигрывал, он старался

обжулить их при расчете.

Он не спал ночами, изобретая все новые способы, как выколотить из

членов банды побольше денег.

Она постоянно возражала против этих его методов. Она считала их

коммерчески неразумными.

В результате ливерпульской истории полицией был взят Роберт Пила. Из-за

этого банда чуть было не взбунтовалась против руководства. Кое-кто уверял,

что Роберт Пила был попросту выдан полиции; вспомнились другие подобные

случаи, имевшие место в прошлом.

О'Хара, ухмыляясь, докладывал о бурной сцене на Нижнем Блэксмит-сквере.

Фанни резко оборвала его.

- Все это вовсе не смешно, - сказала она возбужденно. - Ничего не

поделаешь - мы к этому вынуждены прибегать. Но это чрезвычайно тяжелые и

прискорбные меры.

- Но ведь шеф лично посетил Роберта Пилу в тюрьме и пожал ему руку, -

насмешливо сказал О'Хара, косясь на Мэкхита.

Мэкхит действительно поехал в тюрьму после ареста Роберта и обещал

засыпавшемуся товарищу свою поддержку. В этих мелочах проявлялась его натура

вождя.

Фанни Крайслер нашла все это попросту циничным.

В маленькой квартирке разгорелась ожесточенная ссора. Мэкхит сидел

молча, зажав между губами тонкую черную сигару. Перебранка развлекала его.

Он постоянно ревновал, даже когда не был влюблен. Его радовало, что О'Хара

не имеет успеха у Фанни.

Фанни доказывала, что возникшее вследствие ареста Роберта Пилы

возбуждение в банде до сих пор не улеглось, что из-за этого провалилось

несколько дел, и после часовой перепалки с О'Хара добилась того, чтобы

выдача членов банды полиции была временно прекращена. Мало того - она даже

вырвала у склонного к широким жестам Мэкхита согласие поручить защиту

арестованных членов, банды одной солидной адвокатской фирме.

Мэк пошел еще дальше: он ввел твердую заработную плату.

- Им нужен обеспеченный заработок, - сказал он задумчиво, - положение

служащих их больше устраивает; они хотят спать спокойно и не думать о том,

что в конце месяца у них нечем будет платить за квартиру. Я их понимаю,

хотя, впрочем, я все это представлял себе несколько иначе. Я лично рисовал

себе некий нерасторжимый кровный союз - так сказать, горе и радость пополам

с моими ребятами. Шеф затягивает ремень потуже, и служащий тоже затягивает

ремень потуже - понимаешь, что-то в этом роде. Но они получат то, чего

добиваются. Они получат твердое жалованье, ибо они, насколько я понимаю,

требуют твердого жалованья. Все ясно!

Мэк предвидел, что твердое жалованье обойдется ему гораздо дешевле, так

как он подготавливал ряд крупных закупок, чтобы заинтересовать в д-лавках

какой-нибудь банк.

Банда восприняла весть о новой системе регулярных расчетов как свою

победу, и Фанни завоевала большую популярность на Нижнем Блэксмит-сквере,

ибо Груч, к вящему недовольству О'Хара, громогласно восхвалял ее. Это она

заставила шефа принять весь риск на себя; ему, мол, поневоле пришлось

согласиться, так как она ему нужна и он не хочет раздражать ее.

После реорганизации члены банды О'Хара превратились из самостоятельных

мелких предпринимателей в служащих крупного предприятия; теперь они работали

только в качестве таковых, то есть в тесном сотрудничестве с себе подобными.

Среди них были специалисты, которым поручалось только задумать новое дело,

другие, "коммивояжеры", занимались исключительно разведкой, третий

вырабатывал план, четвертый устанавливал, куда свозить добычу, пятый

заботился об алиби. В результате "закупщик", который обязан был отбирать

товар и в силу этого должен быть специалистом, без малейших затруднений

проникал со своими упаковщиками внутрь помещения и шел прямым путем к

полкам. Это была приятная, усовершенствованная работа; возврат к более

примитивным методам был для этих профессионалов уже почти невозможен, хотя

бы по чисто психологическим причинам. Несамостоятельность их работы влекла

за собой то, что приходилось постоянно и регулярно загружать их поручениями

или же, во всяком случае, оплачивать. Находил ли товар сбыт или нет, их все

равно нужно было содержать: проблема рынка ни в какой мере их не касалась.

- Ты теперь еще крепче прибрал их к рукам, - сказала Фанни Мэкхиту,

когда О'Хара, несмотря на поздний час, ушел на Блэксмит-сквер. - Ты не

грозишь им ни револьвером, ни ножом - ты просто владеешь их орудиями

производства. Ты не передаешь их в руки полиции - голод заставляет их

работать. Поверь мне: так лучше. Так поступают все современные

предприниматели.

Мэкхит задумчиво кивнул. Побрякивая в кармане несколькими монетами,

время от времени вынимая их, подбрасывая в воздух и снова ловя, он шагал,

сняв пиджак, по голубому китайскому ковру, лучшему украшению квартиры.

Он уже до некоторой степени оправился от удара, нанесенного ему

Полутора Столетиями, и лелеял смелые планы.

Эти планы были грандиозны, но отнюдь не являлись следствием избытка

сил. Они были нужны ему, чтобы не очутиться вновь под колесами. Его дело

процветало. Поток товаров хлынул в лавки. Дощатые полки были переполнены.

Различные Мэри Суэйер работали до поздней ночи. Кипы кож преображались в

ботинки. Шерсть превращалась в руках целых семей в джемперы. Канцелярские

принадлежности и лампы, музыкальные инструменты и ковры затыкали зияющие

дыры лавок.

Но Мэкхит знал, что денег, одолженных ему Брауном, хватит не больше чем

на шесть недель, а потом вся работа О'Хара будет сорвана.

Спасти положение могли только планы поистине наполеоновского размаха.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ


"On s'engage et puis on voit" {*}.

{* Сначала подеремся, а потом разберемся (франц.).}

Наполеон

"Да, но ведь ливень хлещет!" -

"Да, но пылает дом!

Лучше уж промокнуть,

Чем сгореть живьем!"

Песня американских пионеров




НАПОЛЕОНОВСКИЕ ПЛАНЫ


В одном из больших домов Сити некий молодой человек снял целый этаж. Он

поставил под контрактом имя лорда Блумзбери и привел в надлежащий вид

четыре-пять конторских помещений. Обставил он их довольно старой и

подержанной мебелью, которая, однако, придала конторе внешность старинного и

чрезвычайно почтенного предприятия. Молодая дама с золотисто-смуглым цветом

лица помогала ему расставлять мебель и нанимать служащих.

- Знаете, - сказала она, когда мебель прибыла и он окинул ее

недовольным взглядом, - в старинных предприятиях есть какое-то своеобразное

очарование. Их возраст свидетельствует о том, что их еще ни разу не уличили

в чем-либо предосудительном, а это, в свою очередь, говорит о том, что они и

впредь едва ли засыплются.

Самая большая комната была отведена под зал заседаний. На стеклянной

двери подъезда появились большие золотые буквы: ЦЗТ. Под ними более мелким

шрифтом было обозначено: Центральное закупочное товарищество.

Учредительное заседание нового товарищества было непродолжительным. Два

известных в Сити адвоката, господин О'Хара, лорд Блумзбери, а также госпожа

Фанни Крайслер выбрали председателем оптового торговца Мэкхита. Его

заместителем был выбран лорд Блуизбери. Мэкхит познакомился с ним в одном

доме в Тэнбридже, где он бывал по четвергам. Ему не стоило большого труда

договориться с этим незначительным, но очень милым юношей, так как тот

испытывал постоянную нужду в деньгах и находился в полной зависимости от

Дженни Монт, лучшей силы госпожи Лексер. Он был очень глуп, но умел упорно

молчать и улыбаться с видом чрезвычайного превосходства, для чего, в

сущности, не имел никаких оснований. Он производил отличное впечатление и

этим кормился.

Первым шагом товарищества было заключение двух контрактов. Согласно

одному из них, господин О'Хара брал на себя обязательство поставлять ЦЗТ

большие партии дешевых товаров. Согласно другому, господину Мэкхиту

предоставлялось преимущественное право снабжения его д-лавок товарами ЦЗТ.

Засим господин Мэкхит передал официальные бразды правления своему другу,

лорду Блумзбери, и попросил господ учредителей, как и было уговорено, на

первое время держать в тайне факт его председательствования в ЦЗТ. Господа

учредители разошлись удовлетворенные, и контора под руководством госпожи

Крайслер приступила к деятельности.

Эта деятельность состояла в переписке с несколькими агентами в

провинциальных английских городах и на континенте, скупавшими для ЦЗТ товары

обанкротившихся предприятий, а также в перевозке этих товаров на склады,

которые помещались в Сохо. Накладные на поступавшие товары, равно как и

квитанции на выплаченные суммы, хранились в отдельных, строго разграниченных

папках. Поступления на склад также заносились в особые книги и проводились

отдельно от товаров, предназначенных для д-лавок.

Еще и двух недель не прошло с начала деятельности конторы, как в

Коммерческий банк пришли два господина - Мэкхит и лорд Блумзбери - и

изъявили желание поговорить с директорами банка.

Коммерческий банк, состоявший в тесной деловой связи с доминионами,

занимал относительно новое, шикарное здание на Грейт Рассел-стрит. Он

финансировал всевозможные торговые предприятия, в том числе "Торговую сеть

Аарона" - сильнейшего конкурента Б. Крестона - и ряд других, более мелких,

провинциальных фирм того же типа.

Руководители Коммерческого банка были люди чрезвычайно почтенные и

опытные в делах розничной торговли. Они приняли Мэкхита более чем сдержанно.

Как выяснилось, они были на редкость хорошо осведомлены относительно

организации и положения д-лавок.

Мэкхит заранее выработал линию поведения.

- Старик Национальный не дал мне под мои склады ни гроша, потому что мы

не могли предъявить им безукоризненного родословного древа, - сказал он

Блумзбери, перед тем как они отправились на Грейт Рассел-стрит. - Теперь у

нас есть родословное древо, а кроме того, в последнее время конкуренция

сильно обострилась; поэтому никто не станет придираться к происхождению

дешевых товаров. Придется сказать им, что мои товары очень дешевы, иначе они

не поверят, что я верну им ссуженные мне деньги. Но для того чтобы иметь

возможность предложить им тот ростовщический процент, которого они от меня

потребуют, мне придется так низко расценить мои товары, что они

волей-неволей вынуждены будут спросить об их происхождении или сочтут меня

дураком, сознательно идущим на разорение. Они любят отчаявшихся людей.

Можете мне поверить, Блумзбери, в моем положении нетрудно прикинуться

отчаявшимся: я действительно погиб.

Таким образом, Мэкхит явился в Коммерческий банк не в качестве

уравновешенного коммерсанта, а в качестве разоренного человека. С бледным

лицом и каплями пота на лбу он признался, что стоит на краю гибели. Он

разработал один проект и наивно посвятил в него Национальный депозитный

банк, который постыдным образом злоупотребил его доверием. Эти люди

хладнокровно украли у него его идеи и спелись с концерном Крестона! Теперь у

него на шее огромное количество товаров, которые он обязался закупить, и ЦЗТ

ежедневно начисляет за эти товары непомерные проценты и плату за хранение.

У него нет денег на укрепление лавок и на кредитование их. Что касается

товаров, хранящихся на складах ЦЗТ, то их можно осмотреть в любой момент.

Осмотр складов, помещавшихся на Нижнем Блэксмит-сквере, был произведен.

Товаров действительно оказалось много. Были также предъявлены квитанции и

накладные, исходившие частично от датских и французских фирм.

Физиономии директоров Коммерческого банка во время осмотра заметно

прояснились.

Но когда Мэкхит и Блумзбери на следующий день вновь явились в банк,

подле господ Генри И Жака Опперов сидел жирный мужчина с типично еврейской

внешностью, господин И. Аарон, владелец "Торговой сети Аарона", с которым

господа Опперы, по их словам, сотрудничали.

- Господин Аарон, - приветливо сказал младший Оппер, - господин Аарон,

о котором вы, вероятно, уже слышали, очень заинтересован вашими идеями,

господа.

Мэкхит несколько опешил.

И. Аарону принадлежало по меньшей мере два десятка крупных предприятий

в лучших районах города. Между д-лавками и этими гигантами была та же

разница, что между паршивым, блохастым уличным псом и огромным вымоленным

ньюфаундлендом.

Несколько минут Мэкхит размышлял, не лучше ли будет попросту выйти из

комнаты. Ему достаточно было взглянуть на господ Опперов, чтобы убедиться:

без Аарона они не пойдут ни на какие дела с ним. Он отчетливо почувствовал,

что его опять обвели вокруг пальца; впоследствии он часто вспоминал об этом

предчувствии. Но при создавшейся обстановке отступать было поздно.

Он нуждался в деньгах.

Мэкхит повторил свой рассказ, и великий Аарон весело сказал, что он

ничего другого от Б. Крестона и не ожидал. По его мнению, которое он изложил

в весьма забавных оборотах, Крестон, относительно еще молодой человек,

совершенно лишен совести и только и думает о наживе. Несмотря на свою

молодость, а может быть, и благодаря ей, он является типичным представителем

той несколько уже устарелой категории дельцов, которые все свое благополучие

строят на обмане публики. Он, Аарон, вовсе не моралист, и безнравственность

подчас даже забавляет его, но в деловой жизни он ее не ставит ни в грош. На

ней далеко не уедешь.

- Ваша идея единых цен недурна, - сказал он добродушно, похлопывая

Мэкхита по колену, - но ваши; склады, - тут он повернулся к Блумзбери,

представительствовавшему от ЦЗТ, - пожалуй, еще лучше. Как, вы попали к

господину Мэкхиту? Вы должны были сразу же обратиться ко мне! Понимаю,

понимаю, путь ведет через господина Мэкхита. Нельзя обходить бедняжку

владельца д-лавок.

Мэкхит слушал его без особого удовольствия. Шутки Аарона казались ему

плоскими. Он не испытывал ни малейшего желания подпускать Аарона к складам.

Ему стоило очень больших усилий разыгрывать роль маленького человека,

обиженного акулой Крестоном.

Аарон, казалось, веселился от души, но Мэкхит отлично видел, что при

каждом упоминании имени Крестона у него слегка краснеют виски. Он явно имел

зуб против Крестона.

И действительно, Крестон за последнее время что-то уж чересчур расцвел.

Господа директоры Коммерческого банка тоже были слегка обеспокоены этим

обстоятельством. Для них Национальный депозитный банк был тем, чем для

Аарона был Крестон. Эти Полтора Столетия испокон веку занимаются

недвижимостью, чего ради они суются в розничную торговлю? Жалкая, скучная

лавчонка с заплесневелыми несгораемыми шкафами! Коммерческий банк был мощным

предприятием и не имел оснований завидовать своим конкурентам, но он был

очень высокого мнения о своей роли в розничной торговле. Он был в

собственных глазах непререкаемым арбитром в этой области. Он не считал

нужным пускаться в рискованные предприятия, сулившие быструю наживу. Его

миссией была охрана нравственности в розничной торговле.

Всем было ясно, что от людей вроде Мэкхита следует держаться на

расстоянии, но, с другой стороны, Национальный депозитный поступил с этим

сомнительным типом по меньшей мере некорректно. С первого взгляда было

видно, что у него сдали нервы: он производил впечатление совершенно

раздавленного человека.

Мэкхит всячески давал понять, что он горит желанием отомстить

Национальному депозитному банку и концерну Крестона. Он жаждал проучить этих

господ, хотя бы ценой личных жертв. Увлеченный, по всей видимости,

собственным красноречием, он предложил И. Аарону свои склады по бросовым

ценам, лишь бы тот расправился с Крестоном самым жестоким образом; взамен он

просил одного: чтобы его д-лавки, по отношению к которым он имел ряд

обязательств, тоже были вовлечены в дело, - ведь речь шла о маленьких

самостоятельных людях, подаривших ему свое доверие.

Возможность использовать жажду мести, снедавшую Наполеона д-лавок и

свидетельствовавшую о его коммерческой недальновидности (следствие низкого

происхождения), заставила директоров Коммерческого банка и господина И.

Аарона заинтересоваться его проектом.

Господин Мэкхит получил от председателя Коммерческого банка, господина

Жака Оппера, приглашение провести субботний вечер и воскресенье в его

резиденции Уорборн-Касле.

Для розничной торговли Уорборн-Касл был тем, чем Даунинг-стрит является

для внешней политики, а Уолл-стрит в Нью-Йорке - для иной отрасли коммерции.

Там сходились все "нити".

Мэкхит вернулся в контору ЦЗТ в состоянии крайнего возбуждения, и Фанни

тотчас же послала за Блумзбери. Мэкхит заявил, что он понятия не имеет, как

в Уорборн-Касле едят рыбу.

Они стали совещаться, каким образом устроить так, чтобы приглашение

коснулось и Блумзбери. Впрочем, последний утверждал, что он тоже не знает,

как в Уорборн-Касле едят рыбу. Опперы поселились там сравнительно недавно.

Фанни уладила все затруднения, поговорив с Жаком Оппером в открытую.

Она явилась в Коммерческий банк с портфелем, полным деловых бумаг, под

мышкой и рассеяла все иллюзии Оппера, если таковые у него были, относительно

манер ее шефа. Она сказала, что люди, привыкшие загребать деньги

собственными руками, нередко загребают теми же руками и еду со своей

тарелки. Если они пригласят также и Блумзбери, то у них за столом будет

сидеть человек, не обладающий гением Мэкхита. Оппер пригласил Блумзбери.

Тем не менее все предприятие в последний момент чуть было не лопнуло по

вине последнего. Он был не столь высокого мнения об Опперах, как Мэкхит

(может быть, именно оттого, что не знал настоящей цены деньгам), и твердо

решил взять с собой Дженни. Это казалось ему остроумнейшей шуткой. Он решил

выдать Дженни за свою сестру и продемонстрировать с ней новый салонный

танец. Он предвкушал огромное удовольствие.

Фанни с большим трудом отговорила его.

Она тщательно проверила костюм Мэкхита и отняла у него трость со

стилетом.

- Она тебе больше не нужна, - сказала Фанни.

В последнюю секунду он все же купил себе замшевые перчатки натурального

цвета, со швами толщиной в палец. Фанни их так и не видела. Блумзбери они

доставили истинную радость.

По дороге в Уорборн-Касл Блумзбери уговорил Мэкхита ни в коем случае не

отказываться от обычных своих манер; иначе Опперы перестанут считать. его

выскочкой. Краткая речь, в которой Блумзбери изложил эту свою точку зрения,

была его единственным вкладом в предприятие, прологом к которому служило

проникновение Мэкхита в Уорборн-Касл.

Визит оказался гораздо приятней, чем предполагал Мэкхит.

Они гуляли по вылощенным лужайкам и ели дичь, запивая ее старым

портвейном. В библиотеке пахло старинной дорогой кожей, и Мэкхиту

представилась возможность обнаружить познания, вбитые в него Фанни при

помощи роскошных порнографических изданий.

Старший шеф банка господин Жак Оппер был холост и увлекался высокими

материями, в первую голову - биографией Ликурга. Основным работником

предприятия был Генри Оппер.

Блумзбери оказался более или менее лишним. Рыбная проблема не играла

никакой роли.

Мэкхит не понимал, как можно в такой обстановке говорить о делах. О

деньгах вообще не было речи. Блумзбери выяснил, что великий Аарон не был

приглашен только из-за того, что он, на взгляд Жака Оппера, слишком много

говорил о деньгах. Жак Оппер терпеть не мог денег. Он говорил: "Все эти вещи

должны быть как-то урегулированы, чтобы можно было сносно жить". Вечером,

после отличного ужина, он вернулся к этой теме.

- Разумеется, чтобы жить, нужно есть. Но оттого, что человек наелся, он

еще не живет. Основная движущая сила человечества - это потребность выявить

себя, иными словами - обессмертить свою личность. Как и каким образом,

совершенно не важно. Прирожденный кавалерист выражает себя тем, что ездит

верхом. Ему ли принадлежит лошадь или кому-нибудь другому, абсолютно

безразлично. Он. хочет ездить верхом. А другой хочет изготовлять столы. Он

счастлив, когда у него наконец, есть возможность взять в руки, столь

любимый, им кусок дерева и запереться в комнате со своими инструментами. В

этом весь секрет экономики. Кто ничего не хочет, кто работает только ради

денег, тот при всех обстоятельствах остается бедным человеком, даже, если

ему и удается заработать эти деньги. Ему недостает самого существенного. Он

ничто и поэтому ничего не хочет создавать.

Если бы не Генри Оппер, Мэкхиту так бы и не удалось перевести разговор

на лавки и кредиты.

После кофе прошло еще много времени, прежде чем ему удалось изложить

свои взгляды на самостоятельность мелких владельцев. Он был в ударе и

попутно объяснил, каким образом этот принцип можно было бы хоть частично

распространить на более крупные предприятия, скажем того же Аарона.

С большой настойчивостью он приводил все новые доводы, доказывая

ошибочность предрассудка, будто основой коммерческого дела является

покупатель. Главный источник дохода есть и пребудет вовеки - служащий.

Покупатели существуют лишь для того, чтобы дать предпринимателю

возможность извлечь прибыль из служащих и рабочих.

С другой стороны, основным инстинктом служащих является самое

вульгарное своекорыстие.

- Какое дело продавцу, - воскликнул Мэкхит, - до радостей в горестей

его фирмы? Покуда он получает жалованье, он равнодушно смотрят вслед

убегающему из лавки покупателю. Единственное спасение - это заинтересовать

его в деле. Попросту говоря, нужно решиться бросить ему что-нибудь в пасть!

- Вы имеете в виду участие в прибылях? - испуганно спросил Оттер.

- Вот именно!

- Но ведь это обойдется очень дорого, - сказал Оппер.

- Не могу с вами согласиться, - возразил Мэкхит. - Ведь тантьема

выплачивается бонами на то же предприятие. Тем самым продавцы превращаются в

покупателей.

Генря Оппер проворчал что-то невнятное. Зато Жак, книжный червь,

внимательно и испытующе посмотрел на Мэкхита.

В общем и целом вечер прошел гладко. Разошлись сравнительно рано. Мэку

не спалось. Он произнес перед Блумзбери речь о косности высших слоев

общества.

- Эти люди, - говорил он, бегая по комнате с болтающимися подтяжками, -

недостаточно серьезны. Когда слушаешь их, начинает казаться, что они

зарабатывают деньги только ради связанных с этим занятием сильных ощущений.

Это все равно, как если бы дог, попавший в водоворот, стал утверждать, что

он плывет к берегу только из чисто спортивного интереса. Они думают, я не

знаю, что вторжение Полутора Столетий в розничную торговлю стоит им

бессонных ночей. Крестон раздобыл деньги - это значит, что Аарону нужны

деньги. Они вызвали меня сюда якобы для того, чтобы приглядеться ко мне

поближе, а в действительности все делю, конечно, только в моих складах. Если

они этого не знают, тем хуже для них. Вез моих складов Аарону никогда не

удалось бы снизить цены на свои товары. И сколько бы Жак ни трепал языком

про Ликурта или как его там зовут, этого древнего грека, он тоже навострил

уши, когда я заговорил о стоимости моих товаров. Откуда я их беру, они уже

больше не спрашивают. Старая поговорка: "Откуда взять, если не украсть?" -

потеряла всякий смысл с тех пор, как воровство стоит таких денег. Ну,

посмотрим, удастся ли мне вытянуть из них эти столь презираемые ими деньги.

Мэкхит ставил Жака значительно ниже Генри, он называл его тупицей;

между тем в то самое время, как он изливался перед своим компаньоном, не кто

иной, как Жак, отстегивая подтяжки, всячески отстаивал его перед своим

братом, который все еще колебался.

- У этого простака есть кое-какие идеи, - говорил он. - Больше того - у

него есть инстинкт. В его взглядах на необходимость соревнования между

продавцами поистине есть что-то греческое. Для него все это не просто род

распродажи, как для Аарона; перед его духовным взором маячат состязания

колесниц. Доля в прибылях есть, в сущности, лавровый венок, уготованный

победителю. Он этого не знает, но чувствует. Он требует - и совершенно

справедливо, - чтобы настоящий продавец обладал ярко выраженной гармоничной

индивидуальностью. Καλο-καγατια! {Кало-кататиа (древнегреч.) - нравственная

чистота и благородство (термин, встречающийся у Ксенофонта, Аристотеля,

Демокрита и других древних авторов).} Когда он описывал такого продавца, я

видел перед собой Алкивиада. Это неплохо!

Отходя ко сну, Оппер-младший видел перед собой Аароновых продавцов,

которые, как Ахилл - Гектора, влекли к кассе убитых покупателей.

На следующей неделе состоялось соглашение между Коммерческим банком,

концерном лавок Аарона и ЦЗТ. Отныне ЦЗТ поставляло Аарону товары по тем же

ценам, что и д-лавки.

Договоры, которые Блумзбери подписывал от имени ЦЗТ, содержали поистине

ужасающие пункты.

Мэкхит не решался смотреть Блумзбери в глаза.

Когда они вышли на улицу, он внезапно истерически разрыдался.

Опешивший, ничего не понимающий Блумзбери доставил его в ближайшую чайную.

Там они заказали себе бутерброды. Лишь постепенно к Мэкхиту вернулось

самообладание.

- За ту цену, что нам платит Аарон, - сказал Мэкхит Блумзбери, когда

они вышли из чайной, - мы не можем красть товары. Долго мы не продержимся.

Мы в лучшем случае проведем одну рекламную неделю вроде Крестоновой, а это

все, что нужно от нас братьям Оппер. Они хотят как можно скорей разделаться

с нами. Мы для них недостаточно чистоплотны. Поглядите-ка на этот дом,

Блумзбери! Мрамор и бронза! Я никогда не понимал, почему публика носит свои

сбережения в дома, которые столько стоили и продолжают стоить. По-видимому,

люди думают, что фирмы, заводящие у себя мрамор и бронзу, уже не нуждаются в

деньгах, стало быть, их деньги будут там в сохранности.

Старенький, маленький Национальный депозитный был ему более по вкусу.

Его невзрачные конторы как бы говорили: мы мало зарабатываем на наших

клиентах.

Он с горечью вспомнил о Национальном депозитном банке, этой коварной

старой амфибии. Без Национального депозитного означало против Национального

депозитного. А между тем в Национальном депозитном хранилось приданое его

жены. Горькое чувство овладевало Мэкхитом всякий раз, как он об этом думал.

Он говорил себе, что ему предстоит борьба с этим приданым, которое он должен

был - так уже своеобразно сложились обстоятельства! - уничтожать всеми

средствами ради спасения своей шкуры. Это должна быть борьба без пощады, она

могла кончиться только уничтожением противника.

Мэкхит чувствовал, что надвигаются тяжелые времена.

Немало средств стоило превратить ЦЗТ в приманку для Коммерческого

банка. Но если бы ему позволили теперь заняться его несчастными д-лавками,

он, во всяком случае, полностью обеспечил их товарами и они вступили бы в

полосу неслыханного расцвета. Вместо этого случилось самое худшее: ему

пришлось объединиться с Аароном - конкурентом, и притом конкурентом

неизмеримо сильнейшим! Он добывал товар, чтобы его у него украли! Он опять

не продвинулся ни на шаг вперед! Если счастливый случай не спасет его, он

погибнет окончательно. Мэкхит напоминал человека. - стоящего босиком на

раскаленной плите. Человек все время подпрыгивает, чтобы переменить место,

хотя плита, раскалена повсюду одинаково. Передышка наступает только в ту

секунду, когда его нога находится в воздухе.

Так или иначе, в настоящий момент Мэкхиту удалось раздобыть кое-какой

капитал для своих д-лавок. Появилась возможность расширить их сеть и вновь

открыть им кредит. Вся задолженность по зарплате "закупщикам" О'Хара была

выплачена.

Мэкхит произнес речь принципиального значения перед собравшимися в

Ньюгете владельцами д-лавок.

Он начал с заявления, что он твердо решил целиком посвятить себя им, то

есть д-лавкам. Чтобы разгрузиться, он, мол, отказался от закупок и передал

их одному весьма мощному товариществу - ЦЗТ. Эта организация имеет в своем

распоряжении всевозможные товары, которые, впрочем, обойдутся дешево только

в том случае, если их будут покупать крупными партиями. Это нужно еще и для

того, чтобы лишить ЦЗТ возможности снабжать другие лавки по столь выгодным

ценам. А д-лавки сами по себе не могут поглотить все запасы ЦЗТ.

Он продолжал:

- Как вы, вероятно, уже слышали, Объединенные д-лавки вчера вступили в

тесный деловой контакт с лавками Аарона. Центральное закупочное товарищество

с ограниченной ответственностью, которое будет впредь снабжать вас, господа,

будет обслуживать также и концерн лавок Аарона. Что означает этот

сенсационный шаг мощного концерна Аарона? Господа, он означает победу,

р_е_ш_и_т_е_л_ь_н_у_ю п_о_б_е_д_у д-лавок, И что еще важнее - победу и_д_е_и

д-л_а_в_о_к. Что это за идея? Господа, это идея - дать продукцию современной

индустрии бедным и беднейшим слоям населения. П_р_е_д_с_т_а_в_и_т_е_л_ь

м_а_с_с, с_р_е_д_н_и_й ч_е_л_о_в_е_к - это звучит не очень почетно. Господа,

это глубочайшее заблуждение! Именно масса решает все. Делец, который смотрит

свысока на грош, на заработанный, потом и кровью грош рабочего человека,

совершает тяжкую ошибку. Этот грош нисколько не хуже любых других денег. А

дюжина - это в двенадцать раз больше чем один. Вот в чем заключается идея

д-лавок. И эта идея д-лавок, ваша идея, одержала полную победу над

могущественным концерном Аарона с его десятками крупных предприятий. Отныне

и концерн Аарона открывает свои двери беднейшим слоям населения и тем самым

ставит себя на службу идее дешевизны и с_о_ц_и_а_л_ь_н_о_г_о

п_р_о_г_р_е_с_с_а. Среди вас есть м_а_л_о_в_е_р_ы - где их нет, этих нытиков

и критиканов? Они будут говорить втихомолку: чего ради могущественный

концерн Аарона будет сотрудничать с нами, мелкими людишками? На это мы

должны ответить прямо: разумеется, н_е р_а_д_и п_р_е_к_р_а_с_н_ы_х г_л_а_з

д-лавок. Куда мы ни взглянем, в природе н_и_ч_т_о н_е с_о_в_е_р_ш_а_е_т_с_я

б_е_з м_а_т_е_р_и_а_л_ь_н_о_г_о и_н_т_е_р_е_с_а! Там, где один говорит

другому: "Я к тебе хорошо отношусь, давай вместе и т. д.", - там надо

держать ухо востро! Ибо люди - всего только люди, а не ангелы, и они,

разумеется, прежде всего заботятся о собственном благе. Из человеколюбия

никто ничего не делает! Сильный порабощает слабого, и в нашей совместной

работе с концерном Аарона возникает тот же вопрос: дружба - дружбой, но кто

из нас с_и_л_ь_н_е_е? Стало быть, борьба? Да, господа, борьба! Н_о

б_о_р_ь_б_а м_и_р_н_а_я! Борьба во имя идеи! З_д_р_а_в_о_м_ы_с_л_я_щ_и_й

делец не боится борьбы. Ее боится только слабый, который будет раздавлен

к_о_л_е_с_о_м и_с_т_о_р_и_и! Концерн Аарона примкнул к нам не потому, что

наши глаза показались ему прекрасными, а потому, что он не мог поступить

иначе, потому, что ему внушила уважение упорная, настойчивая и

ж_е_р_т_в_е_н_н_а_я р_а_б_о_т_а д-лавок, и эту работу мы должны и дальше

крепить. Наша сила в нашем п_р_и_л_е_ж_а_н_и_и и в нашей

н_е_п_р_и_х_о_т_л_и_в_о_с_т_и! Все знают: мы не жалеем своих рук. И поэтому

я тоже принял решение отдать все мои силы вам и д-лавкам - не из

материальных побуждений, но оттого. Что я верю в идею, и оттого, что я знаю:

самостоятельная розничная торговля есть нерв всей торговли и, кроме того,

з_о_л_о_т_о_е д_н_о!

Эту речь слушали около пятидесяти человек мужского и женского пола, не

считая представителей прессы; она произвела сильное впечатление. Среди

слушателей было немало истощенных или казавшихся истощенными людей, но

призыв к собственным силам, как известно, редко остается без отклика.

Мэкхит имел все основания быть довольным своим успехом, но он покинул

собрание вместе с Фанни Крайслер, и Полли каким-то образом узнала об этом.

Однажды вечером - было уже довольно поздно - он встретил ее в Нанхеде,

у своего дома. Она узнала его адрес в одной из д-лавок и уже несколько часов

подряд ждала его у решетчатых дверей. Она вела себя довольно смирно и сразу

же сказала, что она без него больше не выдержит.

Отпирая дверь, он подготовил ее к тому, что переехал на новую квартиру

и что из всех комнат покамест обставлена только одна. Причину переезда он

объяснил ей наверху, когда она села на единственный в комнате стул, поставив

перед собой чемодан.

Он очень серьезным тоном сказал ей, что отношение к нему ее отца

поставило его в крайне тяжелое положение.

Он, мол, честно признается ей, что рассчитывал на приданое или по

крайней мере на расширение своего кредита.

- Я надеюсь, - сказал он, - ты не разочарована, что вышла замуж за

человека, знающего цену деньгам. Я всю жизнь работал как вол. Теперь, когда

я наконец вижу берег, мне нужны деньги, чтобы окончательно упрочить мое

благополучие. Такой человек, как я, не имеет права жениться вслепую. Он

обязан держать себя в руках. Его жена должна быть ему помощницей. Когда я

почувствовал, что люблю тебя, я все же не потерял голову и спокойно спросил

себя: подходящая ли она для тебя жена? Мой инстинкт ответил мне: да. А

попутно наведенные мною секретные справки подтвердили, что мой инстинкт меня

не обманул. Еще Киплинг сказал: "Больной умирает, а здоровый борется".

Ввиду вышесказанного он все же и теперь бестрепетно взирает на

создавшееся положение.

Словом, он продал ту квартиру. Они устроятся здесь, если она не

предпочтет вернуться к отцу, чье враждебное отношение в настоящий момент в

силу изложенных причин крайне ему неприятно,

Она чуточку поплакала, а потом рассказала о домогательствах господина

Кокса, против которых она совершенно беззащитна. Он сразу же понял, что она

хотела сказать. Когда же она сообщила ему, что беременна, что у нее под

сердцем уже шевелится маленький Мэкхит, он проявил себя с самой лучшей

стороны.

Он тотчас же разрешил ей остаться.

Его тон изменился, Мак стал немногословен и обращался к ней с оттенком

превосходства, что очень ей нравилось.

Вполне счастливая, она призналась ему, что каждую ночь ждала, не придет

ли он. На галерею не так трудно взобраться. Неприятно пораженный, он

возразил, что не считает для себя возможным карабкаться ночью на галерею к

своей собственной жене.

Она согласилась с ним.

Он долго еще лежал подле нее без сна, закинув руки за голову, устремив

взор на занавески, за которыми смутно брезжил рассвет.

"Я назову его Диком, - мечтал он, - я научу его всему. Я поделюсь с ним

всем, что я знаю. А знаю я много. Немало такого, до чего я должен был

добираться ценой мучительного умственного напряжения, он узнает от меня

просто, без всяких усилий. Я возьму его за ручку и расскажу ему, как нужно

руководить концерном и выколачивать деньги из людей, из этих продувных,

ненадежных, отлынивающих от работы типов. "Если кто попробует слизать кашу с

твоей тарелки, бей его ложкой, - скажу я ему, - и притом бей так долго,

покуда он не поймет. Если ты увидишь приоткрытую дверь сейчас же просунь

ногу в щель, а потом - валяй что есть мочи, пролезай внутрь! Только не

робей, не стой на месте и не жди, чтобы жареные рябчики сами упали тебе в

рот!" Все это я буду внушать ему терпеливо, но строго. "Твой отец был

неученый человек, но ни один профессор истории не мог бы научить его

стаскивать шкуру с людей! Занимайся науками, но никогда не забывай, кто дал

тебе эту возможность. Деньги на твое учение твоему отцу приходилось

вытаскивать - пенни за пенни - из карманов не очень-то покладистых людей.

Умножай же этот капитал! Умножай свои знания, но расширяй и базу!".

Он заснул, с глубокой складкой на лбу, но весьма довольный Полли.

Начиная со следующего утра она исправно ходила за молоком, училась

жарить баранью печенку по его вкусу и помогала ему обставлять квартиру.

О Фанни Крайслер она не заговаривала ни в эту ночь, ни а следующую,

Мэкхит сначала опасался скандала со стороны Фанни Крайслер, с которой он за

последнее время еще больше сблизился, но, к счастью, ее отношение к нему

нисколько не изменилось, хотя он теперь по вечерам уходил домой. Он не хотел

сердить ее: она оказывала ему большую помощь в ЦЗТ. Он устроил ее туда, так

как был уверен в ее физической привязанности к нему.

Она была ему нужна.

На заседании, состоявшемся в конференц-зале Коммерческого банка,

украшенном панелями красного дерева, было постановлено дать Крестону

решительный бой спустя месяц после его рекламной недели, о которой было

сообщено с большим шумом, начать рекламную неделю лавок Аарона и д-лавок,

уже сейчас оповестив о ней население.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ


Дана, нам голова,

Но что нам делать с ней?

Прокормит наша голова,

Пожалуй, только вшей.

Уж не оттого ли,

Что мы слишком хороши

Для земной юдоли.

Для греха и лжи?

Без отдыха трудись,

Не покидай поста,

Но как ни бейся, ни трудись,

Не выйдет ни черта!

Дело в том, что люди.

Вовсе уж не так дурны,

И мечтой о чуде

Их сердца полны.

Несись за счастьем вскачь

В душевной простоте.

За счастьем все несутся вскачь,

Оно ж ползет в хвосте.

Дело в том, что люди

Слишком уж наивны и просты

И мечты о чуде -

Лишь одни мечты.

"Песнь о несбыточности

человеческих стремлений"

КРУГОМ БИТВЫ


Господину Пичему тоже приходилось туго. Он трудился денно и нощно,

пытаясь свалить с плеч корабельную аферу. Изо всех сил он стремился назад, к

своему основному делу - оптовой торговле нищетой,

Вечная боязнь очутиться на старости лет под мостом, сознание, что он

обманут более хитрым, более беспощадным, более приспособленным к жизни

конкурентом, - все это привело его к мысли о необходимости расширить свое

предприятие, которое и возникло-то из притеснения и обмана. Он привык из

горестей своих тоже извлекать прибыль.

Иногда он задерживался на заднем дворе возле собачьих конур и беседовал

с Фьюкумби так, словно тот был его компаньоном. Одноногий сначала удивился,

а потом понял, что господину Пичему все равно, с кем говорить, - что с ним,

что с собаками, - потому что он на него даже не смотрел.

- Я прочел в газете, - говорил он, например, - что за последнее время

развелось слишком много нищих. А между тем на каждые два километра

приходится всего-навсего по одному нищему, причем это всегда один и тот же

человек. Исходя из количества нищих можно подумать, что нужды вообще нет. Я

часто спрашиваю себя: где же, в сущности, бедняки? Ответ гласит: повсюду.

Они - массовое явление, и потому-то их не видно. Кроме того, существуют

целые города, огромные города, населенные только ими; но и там они прячутся.

Там, где опрятно и красиво, они не показываются. Они избегают хороших улиц.

В большинстве случаев они работают. Это самая лучшая маскировка. Никто не

замечает, что они не в состоянии купить ничего, что могло бы утолить их

голод, ибо они не ходят в лавки - они там все равно ничего не могут купить.

Целые народы медленно вымирают на задворках. Их уничтожение происходит в

современных, то есть почти незаметных, формах (не говоря уже о том, что оно

анонимно!). Их истребляют, но истребление это длится годами. Суррогаты пищи,

да и те в недостаточном количестве, зараженные жилища, ограничение всех

жизненных функций - нужно много времени, чтобы все это свалило человека.

Человек невероятно вынослив. Он отмирает удивительно медленно, по частям. Он

еще очень долго похож на человека. Только в самый последний момент он

открывает карты и сразу гибнет. Такой своеобразный вид постепенного угасания

не позволяет явственно ощутить эту массовую, безмерную гибель. Я часто

задумывался над вопросом: как использовать эту нужду, эту подлинную нужду.

Это было бы неслыханно прибыльное дело! Увы, оно невозможно. Ну как

использовать сам по себе несомненно душераздирающий взгляд, каким смотрит

мать с больным ребенком на руках на воду, стекающую по стене ее каморки?

Таких матерей вы найдете сотни тысяч, но как вы их приспособите к делу? Не

станете же вы устраивать экскурсии в кварталы бедноты, как на поля сражений!

А сорокалетний мужчина, пришедший к выводу, что он износился инее силах

больше бороться за существование, - не сом он, а окружающий мир растратил

его силы, - ведь это зрелище, несомненно, может перевернуть нутро, но оно не

становится достоянием общественности. С точки зрения деловой он, стало быть,

бесполезен. Вот вам два примера из тысячи.

Господин Пичем внезапно потерял охоту говорить. Он рассеянно махнул

Фьюкумби рукой, чтобы тот занялся своим делом, и ушел все с тем же

озабоченным, беспокойным выражением лица.

Говорил он и так:

- Нищенство - своеобразная штука. Сначала мне было трудно поверить в

это дело. А потом я заметил, что то же чувство страха, которое принуждает

людей брать, заставляет их давать. Конечно, нет недостатка и в сострадании,

но без сострадания гораздо легче заработать горячий обед, чем с

состраданием. Мне, например, ясно, почему люди, прежде чем подать нищему

милостыню, не приглядываются повнимательней к его увечьям. Они знают

наверняка: там, где они нанесли удар, должна быть рана. Как может не быть

разоренных там, где они делали дела? Если они заботились о своей семье, как

же могли другие семьи не очутиться под мостом? Все заранее убеждены, что

вследствие их собственного образа жизни по всему миру должно ползать

несметное количество смертельно раненных и нуждающихся в помощи. Так к чему

же еще проверять? Из-за какого-то жалкого пенни, которым они и так готовы

пожертвовать?

В другой раз он сказал только:

- Не думайте, что я не кормлю моих собак досыта оттого, что я дурной

человек, мое дело пострадает, если у них будет сытый вид.

А однажды он сделал Фьюкумби за его спокойную мину следующий выговор:

- У вас чересчур довольный вид. Я требую от моих людей, чтобы они

выглядели униженными и оскорбленными: всякий охотно заплатит, чтобы

избавиться от этого отвратительного зрелища,

Он, несомненно, испугался бы до смерчи, если бы до его сознания дошло,

что подобные разговоры с подчиненными свидетельствуют о тяжелом душевном

заболевании; ибо он знал, что больные не могут рассчитывать на пощаду.

Оказалось, что достать деньги на покупку саутгемптонских кораблей Кокса

не так легко.

Миллер из Депозитного банка только замахал руками, когда Пичем

заикнулся о пятидесятитысячном кредите. Ему не хотелось обижать постоянного

клиента, и он сослался на свою ответственность перед семилетней владелицей

банка. Он по уши увяз в делах с крупными концернами - под величайшим

секретом: с концерном Крестона. Узнав, что Пичем нуждается в деньгах, он

изобразил на лице испуг; в действительности же он испугался еще сильнее, чем

это казалось.

У Пичема было на личном счету в Национальном депозитном банке около

десяти тысяч фунтов. Но он ни за что не хотел их трогать. Да их бы и не

хватило.

Финни утверждая, что ему необходима операция, и постоянно грозился

завтра же лечь в клюшку. Один Истмен продолжал бороться, но и он не мог

похвастаться успехами.

А тут еще пришло известие, что Хейлу из морского ведомства грозит

скандал.

Кокс собственной персоной явился к Пичему и сидел в крохотной конторе

за обитой жестью дверью, покуда ходили за Истменом.

Он сообщил следующее.

Вот уже несколько дней, как Хейл получает письма шантажного характера.

Года два тому назад полиция, производя облаву в гостинице для свиданий,

накрыла его жену с одним из его друзей. Автор шантажных писем утверждал, что

у него имеется дневник этого друга, из которого явствовала, что Хейл обо

всем узнал - и не сделал никаких выводов. Более того - он и по сей день

поддерживает с этим другом деловые отношения...

Маклер долго и пристально смотрел в глаза Истмену, к которому он

главным образом и адресовался. Тот обратил, к Пичему намученное лицо.

Ничем опять казался тяжелобольным.

- Сколько стоит дневник? - спросил он с трудом, стараясь не смотреть на

Кокса.

- Тысячу, - не задумываясь сказал Кокс.

- Она у него есть. КЭТС заплатила ему девять тысяч.

Эта сказал Истмен, А Кокс терпеливо ответил:

- У него нет ничего. Его жена много тратит на туалеты. Иначе она не

нашла бы друзей даже для свиданий в гостинице. Остаток денег, полученных от

КЭТС, ему придется истратить: необходимо память дело. Он в трагическом

положении.

- А если он не заплатит? - спросил Пичем.

- Ему придется подать в отставку. Как эта ужасно, что у людей, с

которыми имеешь дела, есть еще и личная жизнь! Хейл, попав в беду, тотчас же

обратился ко мне, потому что я его лучший друг. О помощи он и слышать не

хотел. "Это твоя чиновничья спесь, - сказал я ему. - Твои затруднения - это

мои затруднения". Господа, надо что-то предпринять. Такой человек, как Хейл,

не должен погибнуть из-за пустяков. Это было бы просто негуманно! И кроме

того, господа, мы обязаны помочь Хейлу из чисто эгоистических соображений.

Уходя из лавки. Кокс на секунду задержался.

- Мамзель Полли, как видно, все еще не вернулась из Шамони? - спросил

он и, примяв свой борсалино, предал ему залихватский и вызывающий вид.

- Нет, - хрипло сказал Пичем.

Коксу наврали, будто Полли уехала в Швейцарию заканчивать образование.

Чтобы придать этой лжи правдоподобие, Пичем уже подумывал, не купить ли ему

несколько открыток с видами Шамони. Потом он отказался от этой мысли. Рано

или поздно, но не раньше, чем все будет улажено, придется раскрыть Коксу всю

эту грязную историю. Поэтому не стоило наворачивать чересчур много лжи.

Кокс не упускал случая осведомиться о Полли.

На следующее утро Пичему предстояло увидеться с Хейлом и Коксом в бане.

Все свои дела с КЭТС Кокс неукоснительно проводил в банях Фэзера, и притом

непременно в понедельник, не считаясь с потерей времени.

Там он встретился с Хейлом за полчаса до прихода Пичема.

Они медленно разделись без помощи банщиц. Хейл, сорокалетний толстяк,

заговорил:

- Я всегда был против твоих эскапад с Эвелин, ты это знаешь, Уильям. Ты

добился того, что Рэнч с ней рассорился. Рэнч устраивал ей из-за тебя жуткие

сцены, это целая эпопея. Всякое психическое потрясение на несколько дней

выводит ее из строя. А я прямо-таки места себе не нахожу, когда ей не по

себе. Ведь я так ее ценю! И потом: гостиница для свиданий! Это у тебя просто

какая-то болезненная черта! Удивляюсь, как она еще не схватила крапивной

лихорадки. В гостинице для свиданий, где каждые два часа меняют белье и

потому простыни, безусловно, должны быть сырые! Но ужаснее всего самый факт

- гостиница для свиданий! Я не знаю женщины впечатлительней Эвелин. Это

белье, несомненно, доставляло ей какое-то извращенное наслаждение. А ведь

она обычно так естественна. Это-то в ней и очаровательно! Я тебе этого

никогда не прошу, и, видит Бог, дело тут вовсе не в последствиях - мне на

них наплевать, я ведь не такой человек. Но клянчить у этих лавочников тысячу

фунтов! До чего же мне это противно! Какое им дело до моей личной жизни? Они

могут с полным правом сказать мне: сударь, мы делаем с вами дела, но ваши

личные расходы мы не намерены оплачивать. Охотней всего я бы ушел в

отставку, пока не поздно. В конце концов я чиновник!

Кокс посмотрел на него и сказал:

- Да, в конце концов ты чиновник.

- Хотелось бы мне знать, каким образом попал твой дневник к этому Гону,

- пробурчал Хейл, складывая носки на табурете.

Они полезли в деревянные ванны. Хейл принимал грязевую ванну, в корыте

Кокса плавали тонизирующие травы.

- Подумай только, - грустно продолжал Хейл, разлегшись в ванне, - к

какой щепетильности в вопросах чести обязывает нас, чиновников, служба!

Обделывать кое-какие делишки нам не возбраняется. Я не стану

распространяться о том, чем мы до сих пор занимались в морском ведомстве.

Великобританию мы вообще оставим в стороне, я ничего об этом не знаю и, как

англичанин, не хочу знать. Но ты только подумай, какие дела обделывает у

себя в стране господин фон Бисмарк! Вот поистине великий человек! Он

наживает состояние, и при этом страна его благоденствует. Нас,

государственных деятелей, не всегда судят справедливо. Люди видят только те

или иные мероприятия и судят по ним. А кто из них знает, что к чему?

Говорят: та или иная дипломатическая акция была неправильна, но ведь это

говорят только потому, что о ней судят по внешнему успеху или неуспеху.

Какой грубый подход! А кто знает, какова ее цель? Когда кайзер послал

телеграмму президенту Крюгеру {Приветственная телеграмма, которую император

Вильгельм II во время англо-бурской войны послал Крюгеру (см. примеч. на

стр. 127), привела к обострению англо-германских отношений.}, какие акции

поднялись тогда и какие упали? Разумеется, об этом спрашивают только

коммунисты. Но, между нами, не только они: и дипломаты тоже. Правда, все это

довольно элементарна, но не так далеко от истины. Самое главное и

заключается в том, чтобы научиться мыслить элементарно. Элементарное

мышление - это мышление великих людей. Политика - это продолжение коммерции

иными средствами. Именно поэтому мы должны заботиться о том, чтобы наша

личная репутация была безупречной. Если история с гостиницей выплывет

наружу, меня со стыдом и позором выгонят из министерства, и никакие заслуги

мне не помогут. Но в конце концов у меня есть чувство чести, и оно не

позволяет мне якшаться с этими толстосумами.

Тут его речь была прервана приходом Пичема. Все трое приняли паровую

ванну.

Когда они легли на конки, чтобы остыть, и подложили под головы влажные

от пара полотенца, Пичем начал. Он говорил тихо, как больной, да, в

сущности, он и был болен.

- Нельзя сказать, господин Хейл, чтобы нашей совместной работе

сопутствовала удача. Вопреки нашим ожиданиям, вы, как нам довелось услышать,

сочли невозможным приобрести для правительства наши суда, и мы потерпели

большие, более того - огромные убытки.

Хейл что-то пробурчал. Он лежал вытянувшись и хлопал себя маленькими

толстыми ладошками по пухлой груди. Пичем продолжал все так же тихо и с

трудом:

- Все мы - мелкие людишки. Наши деньги заработаны п_о_том и кровью. Вы,

я надеюсь, испробовали все средства?

Пичем повернул голову и посмотрел на статс-секретаря. Тот молчал. Вид у

него был не слишком импозантный. Кокс совершил ошибку: его не следовало

демонстрировать без платья: нагишом это был просто жирный неинтеллигентный

человек, меньше всего крупный чиновник. Какая-то мелочь в его внешности

бросилась в глаза Другу нищих.

Тон Пичема вдруг изменился - чуть заметно, но тем не менее ощутимо.

- Мы слышали от господина Кокса, что вы обременены личными заботами,

неблагоприятно отражающимися на вашей работе? Нас это очень огорчает. Может

быть, для вашей работы было бы полезно, если бы мы разгрузили вас от этих

забот?

Хейл опять что-то пробурчал. Он испытывал потребность взглянуть на

Кокса. Беседа протекала не так, как он ожидал.

- Вы знаете, - продолжал Пичем, - что нам не посчастливилось с этими

транспортными судами. При ближайшем рассмотрении они оказались не столь

исправными, как нам их описывали. Мы слышали также, что и у вас в связи с

этим имеются основания опасаться различных неприятностей. Мы можем себе

представить, что вы из-за личных забот окажетесь недостаточно вооруженным

для борьбы с этими неприятностями. Тут я позволю себе упомянуть и о моих

личных делах: я рассматриваю господина Кокса как моего будущего зятя.

Кокс лениво повернулся и с некоторым удивлением взглянул на Пичема. Он

внезапно вспомнил разговор в лавке Пичема, когда тот спросил его, за сколько

он, Кокс, выпустит его из этого дела. Пичем произвел на него тогда странное

впечатление, о котором он, впрочем, скоро забыл.

Тем временем Пичем продолжал:

- Мы должны попробовать, - сказал он очень спокойно, - все-таки

использовать старые суда.

Никто ничего не ответил. Теперь Пичем понял то, чего он еще не знал в

Саутгемптоне: эти господа сами рассчитывали использовать старые суда.

Кокс фальшиво рассмеялся.

- Ах, так! - сказал он. - За эту поганую тысячу вы хотите в последнюю

минуту всучить правительству ваши старые лоханки?

Теперь молчал Пичем.

- На этом настаивает КЭТС? - неожиданно резко спросил Кокс.

Пичем лежа повернул к нему голову.

- Нет, - сказал он, - я.

Несколько минут спустя Хейл начал жаловаться на лондонский туман. Пичем

поддержал его. Они разошлись по кабинкам. Об остальном они договорились,

выйдя из бань. Кокс не сказал больше ни слова.

Наконец-то, после многих месяцев блуждания впотьмах и жутких страхов,

Джонатан Джеремия Пичем понял все.

Когда он готовился к беседе со статс-секретарем, он, разумеется, ни

минуты не рассчитывал, что ему удастся отклонить ни на чем не основанные

денежные претензии Хейла или хотя бы добиться от него какой-нибудь

незначительной встречной услуги. Только по старой привычке, как всякий

коммерсант, которому нестерпима мысль, что он должен что-то дать, ничего не

получая взамен, только ради соблюдения формальных условностей он ломал себе

голову: чего бы ему потребовать от Хейла? Совершенно открыто давать деньги

ни за что - такого унижения он не мог вынести! Так мало-мальски толковый

делец пытается уговорить своего разорившегося коллегу, чью гибель он должен

предотвратить из соображений общественного характера, чтобы тот хотя бы

уступил ему свой страховой полис; или же велит нищему за ту черствую корку,

что он ему дал, вырыть по крайней мере яму в саду, которую он прикажет

засыпать следующему нищему. А когда Хейл ответил ему молчанием, Пичем

страшно разволновался. Он вдруг прозрел.

Прозрел для новых страданий!

Правительству будут сданы не новые саутгемптонские суда, несущие ему,

Пичему, разорение, а старые, никуда не годные. Кокс и этот мерзкий Хейл

безжалостно выжимают из слабой, больной, простодушной Компании по

эксплуатации транспортных судов все, что из нее можно выжать; новые суда они

либо купят, либо нет - правительственный заказ тут ни при чем; КЭТС придется

оплатить их при любых условиях. И все это было задумано с самого начала!

Пичема привело в ужас, что Кокс не посвятил его в этот план. Во всем

остальном Кокс относился к нему как к будущему тестю.

В то же время он больше всего в данный момент боялся, что Кокс потеряет

всякое терпение по отношению к Полли. Но Кокс не проявлял нетерпения.

Когда Пичем по поручению КЭТС принес Коксу предназначенные Хейлу

деньги, он робко перевел разговор на свою дочь. Кокс сначала отмалчивался, а

потом заверил его, что не намерен торопить Полли. Он хочет, чтобы его любили

не ради денег, а ради него самого. И пускай господин Пичем не беспокоится.

Как бы мамзель Полли ни относилась к нему, господин Пичем всегда останется

для него ее отцом. Ему приятно хотя бы раз в жизни, имеющей столько теневых

сторон, принести себя в жертву более глубокому и чистому чувству.

Господин Кокс принадлежал к распространенной категории людей, не

стесняющихся никаких слов.

Пичем выслушал его с каменным лицом и в тысячный раз принял решение во

что бы то ни стало выдать свою дочь за Кокса.

Речи Кокса показались ему чересчур эфемерными, а мотивы его чересчур

благородными, чтобы можно было им поверить. Как-никак в деле с транспортными

судами Кокс доказал, что он не брезгует деньгами господина Пичема.

После обстоятельного совещания на Олд Оук-стрит было решено сделать еще

одну попытку. Может быть, нужно было нанести удар Мэкхиту в деловом

отношении?

В самый разгар большой рекламной распродажи Мэкхиту донесли, что в его

лавках и около них собираются толпы нищих. Они роются в товарах и не

скупятся на критические замечания. Громко ругаясь, они расшвыривают все, что

есть в лавках. Они становятся по двое и по трое у входа и делятся

впечатлениями о завали, которой там торгуют. Ввиду того, что покупателям,

желающим попасть в лавку, приходится протискиваться между ними - а они

невероятно грязны, - многие просто уходят домой. Мэкхит лично

объехал лавки и полюбовался на посланцев своего тестя. Сначала он решил

было обратиться за помощью в полицию, но потом ему пришла в голову более

остроумная идея, и он велел владельцам лавок в пятницу, в наиболее

оживленные часы, вывесить в витринах написанные от руки плакаты, гласившие:

ЗДЕСЬ ДАЖЕ НИЩИЙ МОЖЕТ КУПИТЬ ДОБРОКАЧЕСТВЕННЫЙ ТОВАР


Вся эта история попала в газеты, и популярность д-лавок только

возросла.

Господин Пичем промахнулся еще раз.

Но сколько бы трудностей ни предвидел его зять, одну он все же

проглядел. Встрече господина Пичема с некоей высокопоставленной особой из

морского ведомства, имевшей место в банях Фэзера и стоившей ему столько

денег, суждено было роковым образом отразиться на смелых замыслах его зятя.

Перед взором господина Пичема теперь неотступно маячили три набитых

солдатами ветхих ящика, плывущих в открытом море. Грандиозная сделка!

РАСПРОДАЖА


Мэкхит делил свое время между О'Хара и Фанни Крайслер. Он обычно

встречался в парикмахерской с О'Хара и двумя другими обитателями

Блэксмит-сквера: Фазером и Гручем, старыми громилами. Зайдя в какой-нибудь

ближайший трактир, они разрабатывали планы наиболее крупных налетов. У

Мэкхита по-прежнему бывали остроумные идеи, и он обладал непревзойденными

организаторскими способностями, но совещания с Фанни Крайслер в конторе ЦЗТ

доставляли ему горазда большее удовлетворение. Для скупки обанкротившихся

лавок, более отвечавшей требованиям современности, была необходима не

меньшая изворотливость.

В этой роли он чувствовал бы себя как рыба в воде, если бы не навязал

себе на шею контракта с Аароном.

Интимные беседы в конторе ЦЗТ между Макхитом, Фанни Крайслер я О'Хара

нередко заканчивались гробовым молчанием.

Они начали осторожно продвигать товары ЦЗТ в лавки Аарона. О'Хара

лихорадочно подстегивал переведенных на жалованье "закупщиков". Но уже стало

ясно, что ЦЗТ, бывшее для д-лавок почти неисчерпаемым источником, не

справится с огромными поставками, каких требовала рекламная неделя, тем

более что теперь приходилось снабжать и лавки Аарона, почти вдвое

превосходившие мощностью д-лавки.

Уже через несколько дней запасы наиболее ходовых товаров заметно

сократились.

Мэкхит казался еще более подавленным, чем обычно. С ужасом думал он о

том дне, когда вынужден будет признаться господам Аарону и Опперам, что

столько раз обсуждавшееся решительное сражение с Крестоном вообще не может

состояться. А потом в его голове постепенно созрел чрезвычайно рискованный

план. Лежа ночами рядом с Полли, он час за часом обдумывал грозное

положение, в котором очутился. Он становился дальновидней, и ему легче

думалось, когда он слышал ее ровное, доверчивое дыхание. Именно в эти часы

он принимал самые смелые решения.

Однажды утром, ничего не сообщив Фанни и О'Хара, он пошел к Аарону и

сказал ему следующее:

- Мы не должны рассчитывать только на рекламную неделю. Надо

позаботиться о том, чтобы Крестон выдохся еще до начала кампании. Лучше

всего, если мы уже теперь начнем снижать цены. ЦЗТ все равно, когда

выбрасывать товары на рынок - теперь или потом. А у Крестона ничего еще не

готово.

Аарон посмотрел на него затуманенным взором. Что-то ему не нравилось в

Мэкхите. Для разбойника у него был чересчур обывательский вид, для обывателя

- чересчур разбойничий. К тому же у него была голова редькой и слишком мало

волос. Аарон придавал значение таким вещам.

В конце концов он все-таки согласился. Его жена в последнее время

ходила с госпожой Мэкхит по магазинам и очень хорошо отзывалась о чете

Мэкхит. От нее Аарон узнал, что они отказывали себе во всем. Мэкхит по

вечерам! сам проверял счета по хозяйству. Он утверждал, что нужно беречь

каждый грош.

Кроме того, Мэкхит нашел поддержку в лице старшего Оппера. Последний

принял деятельное участие в пересмотре личного состава лавок Аарона. Он был

одержим мыслью об олимпийских играх и бескорыстно прославлял Мэкхита, как

творца этой идеи. Продавцам был обещан процент с оборота, теперь они были

заинтересованы в деле не меньше, чем владельцы лавок. Игры были в разгаре.

Рекламу усилили. Завоз товаров значительно увеличился, ассортимент был

расширен. Тесные кладовые д-лавок также были завалены до отказа. Посетители

покупали одни вещи и присматривались к другим. Соблазненные низкими ценами,

они уносили все, что можно было унести. Большие надписи цветным карандашом

на оберточной бумаге возвещали, что здесь представляется единственный и

неповторимый случай покупать лишние вещи. Люди выходили из лавок крадучись,

точно воры, полные тайного страха, как бы владелец лавки в последнюю минуту

не опомнился, что он взял за свои товары вместо шиллинга пенсы.

Мэкхит работал не покладая рук. Он лично ходил из лавки в лавку,

поддерживал владельцев советами, а также бонами и товарами. Но главным его

занятием было добывание огромных партий дешевых товаров, частично из Дании,

Голландии и Франции. Его Центральное закупочное товарищество под

руководством О'Хара работало день и ночь.

Относительно нескольких партий было установлено, что они добыты путем

налетов. Обвинение это коснулось д-лавки на Малберри-стрит, принадлежащей

Мэри Суэйер. Краденые товары были опознаны нищими.

Мэкхит изъял их из продажи, сдал в полицию вместе с некоторыми

подозрительными товарами из других лавок и даже сплавил в тюрьму двух-трех

мелких налетчиков.

Тем не менее он долго не мог успокоиться. Он догадывался, что его тесть

еще не сказал последнего слова. Судя по всему, Пичем ждал удобного случая.

- Ненависть твоего отца, - говорил Мэкхит Полли, - противоестественна.

По-видимому, этот Кокс еще больше прибрал его к рукам. Он не перестает

травить меня. Мне даже нехорошо делается, когда я о нем думаю. Я полагал,

что он в конце концов примирится с совершившимся фактом. Я ведь, в сущности,

только сколачиваю себе и тебе сносное существование.

Вскоре, однако, его дела вступили в фазу бурного развития, и он

совершенно забыл об этой неприятности.

Концерн Аарона и д-лавки объявили в крупных газетах, что они делают

скидку семьям призванных на войну и предоставляют вдовам солдат особые

льготы при сдаче в аренду новых лавок. Этот шаг был встречен всеобщим

одобрением. Цены сбивались всеми доступными способами.

Лавки Крестона вскоре почуяли бешеную конкуренцию и принуждены были

также снизить цены. Национальный депозитный банк напрягал<все свои силы.

Миллер и Хоторн ночи напролет сидели с Крестоном над книгами. Кампания

поглощала чудовищные суммы. Полтора Столетия не решались смотреть друг другу

в глаза. Они чувствовали в полной мере свою ответственность.

Чтобы довести их до крайности, Мэкхит подослал к ним посредников с

предложением возобновить переговоры. Из этого они должны были сделать вывод,

что Коммерческий банк, поддерживающий Аарона и д-лавки, постепенно

выдыхается и братья Опперы втихомолку ищут путей к Крестону.

Они и в самом деле сделали этот вывод и вновь снизили цены на мелкие

товары.

Соответственно и Аарону и Мэкхиту пришлось еще раз снизить цены. А

между тем рекламная неделя обоих концернов должна была вот-вот начаться.

Публика давно уже сообразила, что между Аароном и Крестоном завязался

решительный бой. Она поняла так же, что ей дана возможность покупать по

дешевке. Она ринулась покупать, но многие хозяйки ждали еще большего

снижения цен. Они алчно блуждали по лавкам и сравнивали цены.

Аарон уже приступил к подготовительным работам по переоценке товаров. И

тут он научился уважать своего нового компаньона. Всякий раз, как он видел

его голову, похожую на редьку, он спрашивал себя, способен ли этот человек

написать короткое письмо без орфографических ошибок, но считать тот умел вне

всяких сомнений. Как выяснилось впоследствии, он и еще кое-что умел.

ЦЗТ готовилось к большой рекламной неделе, которая должна была затмить

все, что до сих пор делалось в этой области. Лавки Аарона забирали все

товары, какие бы оно им ни поставляло, в даже не говорили спасибо. Прибыль,

правда, была невелика, так как неслыханно низкие цены уже теперь почти

исключили всякую возможность заработка; но ведь речь шла только об

окончательном разгроме конкурента. Во всем, что касалось рекламной недели.

Аарон всецело полагался на чудотворное ЦЗТ. Его возможности были,

по-видимому, неограниченны.

На самом деле это было совсем не так.

Когда выяснилось, что запасы тают с каждым днем, у Мэкхита,

находившегося в лавке Фанни, разыгрались нервы. Он, рыдал и кричал, что его

грабят, что он попал в лапы разбойников с большой дороги. Он делает все, что

в его силах, но с него попросту снимают шкуру. Он больше не в состоянии жить

на вулкане. Нельзя же в конце концов требовать от него большего, чем может

сделать человек!

Непосредственной причиной этого припадка был разговор с Жаком Оппером,

который назвал предстоящую рекламную неделю олимпиадой и отпустил Генри

Опптеру фантастическую сумму на газетную рекламу.

Фанни обложила Мака компрессами и натерла его до пояса арникой.

Половину ночи он плакал и обвинял ее в том, что она тоже относится к нему

как к боксеру, который ради общего удовольствия жертвует своим здоровьем.

Как и многие великие люди, он приходил в ужас от собственных планов

накануне их осуществления. Так, Наполеон упал в обморок, когда давно

задуманный и разработанный им во всех деталях государственный переворот

начался.

Это настроение часто сменялось приливами бодрости.

Временами он оживлялся, водил Фанни в шикарные рестораны в Сохо и

хохотал вместе с ней, представляя себе, какие мины скорчат Аарон и Опперы,

если его великий план осуществится.

Фанни смеялась вместе с ним, но не знала, в чем собственно, заключается

его план. Он давно уже ни с кем, даже с ней, не делился своими намерениями.

Обычно все же преобладало угнетенное настроение. Люди О'Хара пытались

использовать положение и начали предъявлять всевозможные требования.

Однажды - дело было в сентябре - О'Хара вызвал Мэкхита на Нижний

Блэксмит-сквер.

Это было нечто неслыханное. Мэкхит никогда не показывался на Нижнем

Блэксмит-сквере. Из всей банды О'Хара только сам О'Хара, Фазер и Груч знали

его издавна - еще в те времена, когда он именовался Бекетом-

Тем не менее Мэкхит поехал. Как видно, дело было нешуточное. Он

встретился с О'Хара в парикмахерской.

Они молча пошли в трактир по соседству.

О'Хара вопросил простить его за беспокойство и сказал, что он хотел бы

поговорить с Мэкхитом втайне от Фанни Крайслер.

В банде, сказал он, происходят какие-то непонятные вещи, причем Фанни

играет в происходящем довольно странную роль. Банда недовольна новыми

методами работы. Твердые ставки кажутся ей слишком низкими. Он, О'Хара,

немедленно предпринял решительные шаги, но Фанни всюду, где только можно,

оказывает ему противодействие и препятствует всем его мероприятиям.

Очевидно, она заодно с Гручем, который, несомненно, помогает ей подстрекать

банду. Кстати, он с некоторых пор опять поселился у нее в Лэмбете.

Мэкхит был ошеломлен этим известием. Он не сомневался в преданности

Фанни.

По словам О'Хара, она компенсировала сокращение жалованья, проведенное

в банде с момента объявления похода против Крестона, процентным

вознаграждением за счет ЦЗТ. Но банде и этого мало. Вот уже несколько дней,

как работа идет ненормально. Зарегистрировано несколько случаев саботажа,

отдельные группы и вовсе не выходят на работу. О'Хара спросил, не жалуются

ли д-лавки на сокращение поставок.

Мэкхиту ничего не было известно о жалобах. Напротив, владельцы д-лавок

как раз в настоящее время особенно преисполнены надежд.

- Значит, она приобретает товары где-нибудь в другом месте! -

возбужденно сказал О'Хара. - И вам она вообще ничего не говорила о том, что

тут делается?

Мэкхит поводил пальцем по луже пролитого на стол пива и посмотрел

искоса на О'Хара своими водянистыми глазами. Он спросил из буфета пару

крепких сигар и послал О'Хара на Райд-стрит, где, по словам того, как раз

происходило совещание членов банды.

О'Хара ничего не знал о легальных операциях ЦЗТ. Мэкхит считал, что

закупки ЦЗТ, подкрепленные оправдательными документами, его абсолютно не

касаются.

Вернувшись, О'Хара сообщил, что ему ничего не удалось добиться. Они ему

ответили, что Фанни Крайслер знает все их требования.

Он в сотый раз пожаловался на то, что Мэкхит, отменив выдачу полиции

строптивых членов банды, совершенно лишил его власти.

Они вместе поехали к мосту Ватерлоо, но лавка Фанни была уже закрыта.

Они нашли ее в Лэмбете. У нее сидел Груч.

Разгорелся ожесточенный спор, во время которого Мэкхит молчал. Косо

поглядев на Груча, с которым он поздоровался очень холодно, он прошел в

соседнюю комнату и достал из ампирного шкафчика коробку с сигарами. Он

сделал это нарочно, чтобы показать, что он здесь свой человек; Фанни была

этим несколько смущена.

В дальнейшем выяснилось, что Фанни действительно считает требования

банды справедливыми. Банда снова настаивала на пересмотре условий работы.

Она опять хотела работать на собственный риск и получать за каждую партию

товара.

- Им чрезмерно понизили ставки, - закончила Фанни. - Они больше не

хотят сидеть на жалованье.

- Но ведь это временная мера, - снизошел Мэкхит до ответа, - товары

должны подешеветь. Когда мы выбьем Крестона из седла, мы вновь повысим цены,

а следовательно, и ставки.

О'Хара ударил кулаком по столу:

- Они просто хотят использовать конъюнктуру. Вот и все!

- Им невозможно объяснить все подробности нашей кампании против

Крестона, - настаивала Фанни, - да она их и не касается. Они не знают, для

чего все это делается и когда это кончится. Они хотят получать то, что им

причитается. -

- Это некрасиво с их стороны, - сказал Мэкхит с рассеянным видом. -

Сперва они настаивали на твердых ставках, как у чиновников, теперь подавай

им опять самостоятельный заработок. Где же тут сплочение народа вокруг

своего вождя? Они все время мечутся из стороны в сторону. То им то подай, то

это. Вчера - твердые ставки, сегодня - участие в прибылях. Это ни к чему

хорошему не приведет. Какое уж тут горе и радость пополам!

- Брось ты постоянно твердить о сплочении, о горе и радости пополам! -

нетерпеливо сказала Фанни. - Ведь на самом деле получается: тебе радость, а

им горе.

- Но ведь могут наступить трудные времена, - настаивал Мэкхит. - Кто

тогда будет за все отвечать?

- Уж они как-нибудь сами ответят. Не будь, пожалуйста, таким

чувствительным!

- Хорошо, - неожиданно отрезал Мак, - Они получат то, что хотят.

Передай им, пусть они тебе скажут спасибо, Фанни.

И он встал.

Фанни внимательно посмотрела на него.

- Значит, они опять могут сдавать товар по своему усмотрению?

- Да. Но я буду заказывать.

Он снял шляпы О'Хара и Груча с вешалки в передней и подал их все с тем

же отсутствующим видом. Груч был, по-видимому, несколько озадачен.

- Я хочу еще кое о чем с тобой поговорить, - небрежно сказал Мэкхит

Фанни, и оба посетителя удалились недовольные.

Фанни проводила их вниз. Когда она вернулась наверх, Мэкхит стоял у

окна; лицо его не выражало ничего определенного. Он отдернул портьеру и

смотрел вниз, на улицу.

- Может быть, - сказал он спокойно, - Груч вернется посмотреть, горит

ли еще свет. Пойдем-ка лучше в спальню!

Он пошел вперед. Спальня примыкала к гостиной я тоже выходила окнами на

улицу. Мэкхит подождал, пока Фанни прошла в спальню, и потушил свет в

гостиной.

- Хватит света в спальне, - сказал он, - ты должна быть экономной.

Процентное вознаграждение банде будет выплачиваться за твой счет.

Он сел на кровать и указал на кресло, обитое материей в цветах. Фанни

села, обиженная и взволнованная. Обычно он не подчеркивал столь резко своих

хозяйских прав.

- Ты ревнуешь? - спросил он внезапно.

Она посмотрела на него недоуменно. Потом рассмеялась.

- Я хотела спросить тебя о том же, Мак. Ты смешон.

- Тогда расскажи, что ты знаешь о моем плане, - проворчал он

недовольно. - Все!

Она удивилась: ей вообще ничего не было известно о его плане. Она

просто полагала, что нужно прилично обращаться с людьми. Она старалась

избегать скандалов и придерживалась взгляда: живи и жить давай другим.

Возможно, она потому встала на эту точку зрения, что в банду входил Груч.

Когда Мэкхит изложил ей свои план, она была явно удивлена. Он поверил,

что она не имела в нем понятия. Но он уже увлекся и рассказал ей все. Она,

как никто, умела слушать его.

В позиции Крестона и Национального депозитного банка было множество

уязвимых мест. Он предвидел для себя огромные возможности. Как-никак одним

из главных клиентов Полутора Столетий был господин Пнчем, и как-никак

господин Пичем был его тестем. Но сначала он хотел "выяснить отношения" со

своими союзниками Аароном и Коммерческим банком.

- Я не могу честно и безоговорочно, как мне бы этого хотелось, бороться

с ними бок о бок, покуда у меня есть ощущение, что они меня обманывают. Это

ощущение постоянно стоит между нами. Когда я как следует проучу их, мы

гораздо легче поймем друг друга и наладим приличные отношения.

Он решил в ближайшие же дни приостановить снабжение как лавок Аарона,

так равно и своих собственных. Этим маневром он рассчитывал поставить Аарона

и заправил Коммерческого банка в затруднительное положением накануне победы

над Крестоном, так сказать "с добычей в зубах", они останутся без товаров,

необходимых для решительного сражения, и поймут, что она всецело зависят от

него. Тогда ЦЗТ сможет возобновить контракты и диктовать новые цены, В самый

разгар ожесточенной борьбы, за несколько дней до большой рекламной недели,

Аарон не захочет, остаться с пустыми складами на руках. А если Аарон

согласится платить нормальные цены, тогда можно будет отказаться от нынешних

сомнительных методов закупки. Поэтому новое условие, заключенное сегодня

вечером с людьми О'Хара, было для Мэкзита совершенно непредвиденной

счастливой случайностью. Его тянуло к порядочной жизни.

- Я должен создать себе семейный очаг, - сказал он просто. - Я уже в

том возрасте, когда человеку следует иметь текущий счет в банке.

По мере того как он говорил, его настроение улучшилось. Он бодро шагал

по комнате, энергично попыхивая сигарой.

Он так старался разъяснить Фанни свои замыслы, что даже перестал

сердиться на нее за Груча. Судя по тому, как она поощряла мятежные

настроения банды, он решил, что она сама разгадала кое-что из его планов.

От всего, что он рассказал ей, она пришла в такой восторг, что ему

стоило большого труда уйти от нее.

Только по дороге домой, в Нанхед, он вспомнил про Груча и про то, что

тот опять живет у Фанни. Он решил все-таки как следует приструнить Фанни.

Она стала проявлять чрезмерную самостоятельность.

ИСТОРИЧЕСКОЕ ЗАСЕДАНИЕ


Спустя несколько дней состоялось заседание ЦЗТ с участием Мэкхита.

Заняв председательское место, Мэкхит предложил присутствующим запастись

сигарами: о виски с содовой он тоже позаботился, так как заседание должно

было, по-видимому, потребовать большой затраты сил.

Затем, перекатывая свежую сигару из одного угла рта в другой, он не без

удовольствия разложил на зеленом сукне стола все материалы к предстоящей

рекламной неделе, подготовленные им совместно с великим Аароном. Они были

весьма объемисты и носили исчерпывающий характер,

- Мы работали над этим четыре дня. Прошлое воскресенье я возил их в

Уорборн-Касл. Жак Оппер сказал, что это будет олимпиада, которую лондонские

деловые круги запомнят надолго.

Мэкхит говорил медленно, растягивая слова. Он откинулся на клеенчатую

спинку кресла и спросил Фанни, сможет ли ЦЗТ своевременно собрать нужное

количество товаров. Приведенные им цифры были колоссальны.

Фанни усмехнулась и сказала, обернувшись к Блумзбери, который ничего не

понимал и смущенно смотрел на обоих адвокатов:

- Ни в коем случае. Наши возможности исчерпаны. Мы можем дать максимум

одну треть. Кампания начата слишком рано.

- Это скверно, - сказал Мэкхит и посмотрел в потолок.

- Треть мы все-таки могли бы дать, - отважно предложила Фанни.

- Это никак не соответствует нашему гигантскому плану, с которым, по

словам Жака Оппера, могут сравниться разве только древнегреческие

олимпийские игры, - с непроницаемым видом возразил Мэкхит. - Треть! Моя

точка зрения такова: нужно либо удовлетворительно выполнить взятые на себя

обязательства, либо не выполнять их вовсе. Но являются ли, в сущности,

обязательства, взятые нами на себя, обязательствами и в юридическом смысле,

а не только моральными?

- Мы сделали все, что могли, - коротко сказала Фанни.

- Скверно! - сказал Мэкхит и поглядел в потолок.

- Договаривайте до конца, - сказал один из адвокатов, по фамилии

Риггер, которому эта комедия казалась совсем не такой забавной, как Мэкхиту.

- Следовательно, вы хотите бросить Аарона на произвол судьбы?

- Что значит - я хочу? Я вынужден! В конце концов это отразится и на

моих д-лавках, - недовольно сказал Мэкхит. - Они чрезвычайно тяжело

пострадают. Я не могу сделать для них исключение. Крестон проведет свою

рекламную неделю, а мы спасуем - это достаточно скверно. Но у нас ничего

больше нет. Я не зря советовал вам позаботиться о виски. Мы исчерпали все

наши возможности и должны благодарить судьбу, если ЦЗТ вообще уцелеет после

такого кризиса. Перейдем к делу. Мне хотелось бы избежать прямого объяснения

с Аароном. Приток товаров должен сокращаться постепенно. Это дело требует

организации. Если мы не сумели как следует организовать приток товаров, то

организуем по крайней мере их убыль. И вот что еще, господа. Ни на минуту не

забывайте: больной умирает, а здоровый борется. Такова жизнь.

- Займемся более насущными вопросами, - коротко резюмировал Риггер.

Он не знал, что сказать, все это ему очень не нравилось.

Но Мэкхит еще не кончил.

- Для наших друзей из д-лавок это - тяжелое испытание, - медленно

продолжал он, переложив сигару в левую руку, чтобы взять правой карандаш, -

но, к сожалению, мы бессильны облегчить его. Многие из них запоздали со

взносом процентов и затягивают расчеты, а между тем именно теперь, когда

наступают столь тяжелые времена, мы сами нуждаемся в каждом пенни, отданном

нами взаймы. Пора подумать о взыскании долгов. Мы поддержали их, открыв им

кредиты, пусть они теперь поддержат нас, покрыв эти кредиты; это не более

чем справедливо. Нам нужны резервы, чтобы выдержать кризис. Не следует также

забывать, что, если мы рухнем, они погибнут все до одного.

Тут даже Фанни испугалась. Она не думала, что дело зайдет так далеко.

Для чего Мэку резервы? На что он может надеяться, если д-лавки будут

разорены? Аарон покачнется, но устоит. Крестон, его враг, одержит блестящую

победу (хотя бы и временную, как рассчитывает Мэк), но ведь маленькие лавки

погибнут, как мотыльки-однодневки.

Тем временем Мэкхит уже взялся за дело. Он заполнил своими каракулями

бесчисленное количество листочков. О'Хара почувствовал себя в своей стихии.

Все впятером точно установили, каким путем следует сократить

поступление товаров в лавки, и Мэкхит настоял на том, чтобы к д-лавкам был

применен тот же голодный режим, что и к лавкам Аарона. Ему не хотелось

выслушивать вполне резонные жалобы Аарона и Коммерческого банка.

Это решение было проведено немедленно. В самый разгар распродажи

начались перебои в поставке товаров.

Слепо веря в неограниченные возможности ЦЗТ, Аарон не заключил с ним

новых твердых договоров, где была бы оговорена неустойка на случай

непредставления товаров. Аарон и его банк были ошарашены и прежде всего

осведомились, как снабжаются д-лавки. Им сообщили, что д-лавки, так же как и

они, изнемогают от нехватки товаров.

И в самом деле, владельцы д-лавок штурмовали контору ЦЗТ в Сити, где

неукоснительно любезная госпожа Крайслер изо дня в день заговаривала им

зубы.

По возвращении домой они находили письма за подписью господина Мэкхита

с просьбой урегулировать задолженность.

Приглашенный директорами Коммерческого банка для объяснений, Мэкхит

сделал вид, что он совершенно потерял голову и болен душой. Он достал

сигару, покачал головой и положил ее обратно в портсигар, как бы желая этим

показать, что в столь тяжелые дни ему не до курения.

- Я болею душой, - промолвил он. - Мои лавки в ужасном состоянии.

Бедняги владельцы сильно потратились на предварительную рекламу. Они по

большей части сами писали плакаты, а теперь в лавках пусто, как в мышиной

норе. Покупателей сколько угодно, а товаров нет! И это - накануне первого

октября, когда нужно платить за аренду! Кроме того, многие наняли людей на

время распродажи. Но мне просто не хочется говорить обо всем этом. В конце

концов это - только материальные убытки. Гораздо тяжелее для меня моральная

сторона дела. Блумзбери был моим личным другом. За что он меня так обидел? Я

считаю его поступок нечестным не с деловой, а с чисто человеческой точки

зрения.

Мэкхит решительно и последовательно проводил эту линию. Он и не думал

скрываться от своих друзей из д-лавок; напротив, по-прежнему навещал их. Он

с серьезной миной объяснял им, на что ему нужны деньги, сидел, нисколько не

чванясь, в задних комнатах, сажал себе на колени ребят и всячески старался

вселить в отчаявшихся владельцев лавок хотя бы частицу своей веры в будущее

и твердость духа.

Он беседовал с женщинами об их нуждах и открывал перед ними все новые и

новые, неизвестные им источники экономии. С мужчинами он беседовал отдельно.

- Я очень тяжело переживаю эту историю, но стараюсь не показывать виду,

- говорил он. - В эти трудные дни будьте опорой вашей жене!

Он знал этих маленьких людей. Их поначалу мрачные лица не отпугивали

его. От них требовались выдержка и присутствие духа. "Выживают только

сильные", - говорил он, испытующе вглядываясь в их блуждающие глаза. Этот

взгляд они потом долго не могли забыть.

История учит нас, что именно эти слои тяготеют к воззрениям, одобряющим

торжество сильного над слабым.

Впрочем, с Полли он в эти дни говорил тем же тоном. Он требовал от нее

жесточайшей экономии. Он будет голодать вместе со своими людьми, говорил он

ей очень серьезно. Он покупал себе скверные сигары и меньше курил. Он даже

стал выписывать одной газетой меньше.

- Верность за верность! - говорил он. - Я требую от них многого. Я

требую невозможного. Как спартанская мать сказала сыну, идущему на битву:

"Или со щитом, или на щите", так я говорю моим друзьям из д-лавок: "Или с

товарами на полке, или зубы на полку". А это значит, что я должен быть верен

им в час испытаний. Теперь ты понимаешь, почему я сократил твои расходы на

хозяйство?

Он попробовал объясниться с Жаком Оппером, но Оппер неожиданно оказался

весьма нелюбезен. Он сухо сказал, что, по его мнению, неудачник так же мало

заслуживает снисхождения, как и глупец. Милость к павшим есть слабость.

Мэкхит нашел греческую философию несколько жестокой.

ПОДАРКИ


У Мэкхита оказались на руках большие запасы холста и шерсти. Незадолго

до решения ЦЗТ сократить снабжение лавок он путем ограбления текстильной

фабрики в Уэльсе приобрел большую партию холста и теперь не знал, куда его

деть.

Газеты были опять полны известий о войне в Южной Африке.

Не только в Лондоне шли ожесточенные бои, но и в Южной Африке; и здесь

и там борьба интересов вовлекала в свой водоворот неимущие слои населения, -

вспомните хотя бы о всех этих Томах Смитах и Мэри Суэйер из д-лавок,

отчаянно искавших в эти дни товаров.

Необходима была помощь.

Образовались благотворительные комитеты. Дамы из высшего общества

ринулись в них. Стар и млад состязался в рвении. В светских домах и школах

холеные ручки щипали корпию для раненых. Для храбрых воинов шили рубашки и

вязали носки. Слово жертва приобрело новый смысл.

Мэкхит устроил Полли в несколько комитетов. Он выгодно продал свой

холст, а также и шерсть.

Полли проводила все вечера в импровизированных белошвейных мастерских,

где дамы за чашкой чая шили мужские рубашки. У всех были серьезные лица, и

разговоры проходили под знаком жертвы.

- Как они обрадуются, этим красивым белым рубашкам! - говорили дамы.

Приглаживая ногтем большого пальца швы, они беседовали о величии

Англии.

Чем старше были дамы, тем они казались кровожадней.

- С этими бандитами, убивающими наших томми из-за угла, слишком

нежничают, - говорила почтенная старая дама, сидевшая рядом с Полли. - Их

надо просто ловить и расстреливать, чтобы они поняли, что значит задирать

Англию. Это вообще не люди. Это дикие звери. Вы слышали, что они отравляют

колодцы? А наши всегда ведут честную игру. И совершенно напрасно! Стоит ли

церемониться с этим сбродом? Как вы находите, дорогая моя?

- Наши солдатики, - вздохнула еще более старая дама в больших очках, -

идут в бой прямо-таки с неслыханным мужеством. Под градом пуль они

маршируют, как на учебном плацу. Им совершенно безразлично, убьют их да нет.

Один газетный корреспондент провел анкету. Все ответили одно и то же: нам

жизнь не дорога, лишь бы Англия гордилась нами.

- Они выполняют свой долг, - строго сказала первая, - выполним же и мы

свой.

И они стали шить еще прилежней.

Две молодые девицы захихикали. Щеки у них пылали и они старались не

глядеть друг на друга, чтобы не прыснуть. Матери сердито окликнули их.

Одна из дам - ей не было и двадцати лет - спокойней сказала:

- Когда читаешь в газетах, что там творится, и вспоминаешь этих

красивых мальчиков в солдатских мундирах, становится тяжело на душе.

Обе девицы прыснули. Они ни на секунду не прекращали борьбы с

собственным легкомыслием, отчаянно давились, строили, трясясь всем телом от

смеха, похоронные гримасы и корчились от напряжения, стараясь быть

серьезными.

Другая молодая дама пришла им на помощь.

- Не знаю, - завела она новый разговор, - когда я вижу наших бравых

томми в пропотелых, изодранных мундирах и вспоминаю все бои и испытания,

через которые они прошли, мне хочется поцеловать их - таких, какие они есть,

- немытых, потных, окровавленных. Правда!

Полли бегло посмотрела на нее.

"До чего же прав мой отец! - подумала она, еще ниже склонив свое

круглое лицо над шитьем. - После побед нужно посылать за подаянием

оборванных, жалких, израненных солдат, а после поражений - щеголеватых и

чистеньких. В этом все дело!"

Разговор перешел на подарки.

Дамы посылали на фронт пакетики с табаком, шоколадом и записками; все

это было перевязано хорошенькими - лиловыми и розовыми ленточками.

- Больше всего табаку на шиллинг дают у Аарона на Миллер-стрит, -

оживленно рассказывала одна барышня. - Он, может быть, не так хорош, но

пусть будет похуже, зато побольше, так они просят.

Солдаты присылали благодарственные письма; барышни всем показывали их.

В них попадались очаровательные орфографические ошибки, и они

свидетельствовали о возвышенных чувствах.

- Жалко, что нельзя посылать письма при рубашках и носках, - сказала

барышня, покупавшая на Миллер-стрит. - Это было бы еще приятней.

Старуха в очках внезапно повернулась к Полли и сказала дрожащим от

ярости голосом:

- Когда я думаю о том, что этот чистый английский холст вскоре, быть

может, окрасится кровью британского юноши, я готова своей рукой убить этих

злодеев!

Полли испуганно поглядела на старую даму: ее высохшая рука с иголкой

дрожала, нижняя челюсть бессильно отвалилась.

Полли стало дурно, и она вышла.

Ахая и охая, дамы заговорили о ней.

- Она в интересном положении, - шептала одна другой.

Когда Полли, все еще немного бледная, вернулась в комнату и молча

подсела к шьющим кровопийцам, одна из них - с большими кроткими глазами -

сказала:

- Надеюсь, это будет мальчик. Англии нужны мужчины.

Потом заговорили на другую тему. Толстая женщина в цветастом шелковом

платье (все знали, что ее муж - адмирал) сказала:

- Поведение низших классов вызывает восхищение. Я состою еще в одном

комитете, где щиплют корпию. Не мешало бы и вам туда заглянуть. Очень

приятное общество. Так вот, в прошлый вторник приходит туда одна совсем про-

стая женщина, по лицу видно, что дома у нее хоть шаром покати, и дает нам

чисто вымытую, штопаную-перештопаную рубашку. "У моего мужа есть еще две, -

говорит она. - Я читала, что на фронте очень много тяжелораненых". Когда мой

муж услышал о ней, он сказал: "Это - британская мать. Любая герцогиня могла

бы у нее поучиться".

Она гордо обвела всех взглядом.

- Каждый на своем месте и каждый по своим возможностям, - сдержанно

сказала важная старуха, сидевшая рядом с Полли.

Полли сообщила мужу, что несколько светских дам пригласили ее к себе в

гости. Он был очень доволен, что ему удалось так выгодно сплавить свой

товар, и посоветовал ей и впредь принимать самое близкое участие в деле

помощи британским воинам.

"ГОСПОДИН ИКС"


Всякий раз, как Мэкхит встречал господ Аарона и Опперов, он жаловался

на вероломство своего бывшего друга Блумзбери; однако он чувствовал, что ему

следовало бы еще резче подчеркнуть свою зависимость от Центрального

закупочного товарищества. В особенности трудно было рассеять недоверие

Коммерческого банка. Благодаря внезапным перебоям в поставке товаров он

окончательно попал в руки ЦЗТ, и эти руки ни в коем случае не должны были

оказаться руками господина Мэкхита.

Ввиду этого Мэкхит созвал еще одно, строго конфиденциальное совещание

ЦЗТ. В протоколах он именовался господином Икс. Он одобрил проект весьма

вежливого, выдержанного в строго юридических тонах письма господину Мэкхиту

в Нанхеде, в котором ЦЗТ вежливо, но твердо указывало на то, что цены,

установленные заключенными в свое время сделками, рассматривались им

исключительно как цены рекламные. Запасы на складах ЦЗТ в настоящее время

несколько истощились, но, как только позволят обстоятельства, товарищество

возобновит поставки в полном объеме. Разумеется, на основе новых цен.

Ко всеобщему замешательству часов около девяти, когда все вопросы были

уже исчерпаны, Блумзбери встал и, запинаясь, спросил, не нанесет ли это

мероприятие ущерба владельцам д-лавок.

Вмешательство Блумзбери поистине оказалось для всех неожиданным.

Был тихий вечер, собеседники мирно сидели вокруг большого стола. Окна

были открыты настежь, так как стояла теплая погода, и при свете газовых

фонарей можно было разглядеть зелень каштанов на противоположной стороне

улицы.

Мэкхит тотчас же вынул сигару изо рта и произнес краткую речь,

обращенную преимущественно к его другу Блумзбери: он подчеркнул, что для

владельцев д-лавок эта мера действительно чревата некоторыми временными

лишениями, но ведь всякий коммерческий, да и вообще всякий успех всецело

зависит от умения в нужный момент приносить жертвы. Больной умирает, а

здоровый борется. Так было и так будет. Пришла пора владельцам д-лавок

доказать, чего они стоят. Попутно он предложил Фанни Крайслер с величайшим

вниманием следить, кто из них выстоит и кто сдастся. Закупщикам О'Хара

предстоит такое же решительное испытание.

Он, со своей стороны, - принимает на себя всю ответственность. Каждый

владелец д-лавки, выкинутый Фанни Крайслер на улицу, выкинут им самим. Кто в

него не верит, тот не может с ним работать.

Но тут встала Фанни Крайслер и, не глядя на Мэкхита, сухо и деловито

сообщила о тяжелом положении владельцев д-лавок. То, что с ними делается,

нельзя назвать иначе, как хладнокровным убийством. Большинство из них не

продержится и месяца. Она спрашивает себя и присутствующих: выгадает ли

товарищество, если погибнут д-лавки?

Кончила она словами:

- Если мы сейчас же не окажем им помощи, катастрофа неизбежна.

Мэкхит ответил сухо и как бы с удивлением: во-первых, погибнут в худшем

случае владельцы д-лавок, а не сами д-лавки, а это большая разница;

во-вторых, товарищество не в таком положении, чтобы опекать вдов и сирот.

Кроме того, он придерживается точки зрения: "Падающий пусть падает", и даже:

"Падающего толкни".

На этом совещание закончилось. Был субботний вечер сентября двадцатого

дня.

О'Хара был недоволен заключительной речью Мэкхита; склонность Мэка к

позе постоянно раздражала его. Стоило ли ради какого-то Блумзбери

прикидываться, будто ты веришь в свои слова?

Но, даже оставшись с О'Хара с глазу на глаз, Мэкхит никогда не снимал

маски. Ему претили циничные разговоры, и он о самых сомнительных вещах

говорил тоном честного дельца. Стыдливость О'Хара постоянно страдала от

этого его тона.

Тем не менее он пунктуально выполнял все, что ему было предписано, и

храбро отражал натиск закупщиков, которые вот уже несколько недель опять

сидели без работы, на этот раз за свой собственный счет. Товары перестали

поступать вовсе. А письмо ЦЗТ, предъявленное Мэкхитом Коммерческому банку

без всяких комментариев, произвело необычайно сильное впечатление.

В каких-нибудь два-три дня мелких владельцев д-лавок охватило

величайшее смятение. Все они имели ряд личных обязательств по отношению к

домовладельцам, все повыдавали векселя, частью в оплату товаров, частью за

инвентарь. За весьма короткий промежуток времени было открыто около

полудюжины д-лавок, еще не успевших как следует стать на ноги. Мелкие

владельцы, естественно, были теперь уверены, что их предали в угоду большим

лавкам. Их охватило полное отчаяние.

С этого момента служащим господина Пичема нередко доводилось ловить на

улицах владельцев д-лавок или их родственников, пытавшихся просить

милостыню.

С тех пор как они были выброшены агентами Мэкхита на улицу, их

самостоятельность еще более возросла. Их независимость приняла прямо-таки

невыносимые размеры, они не имели даже постоянного жилища. Усердие довело их

до того, что они весили не более ста фунтов.

Пичем тоже не видел в них никакого проку, ибо не меньше двух месяцев

должно было пройти, чтобы они окончательно утратили чувство гордости.

Аарон и Опперы стояли перед загадкой. Первое время они говорили с

Блумзбери очень резким тоном, но накануне рекламной недели стали необычайно

кроткими. Лавки Аарона привыкли к дешевым товарам ЦЗТ, как к кокаину. Они им

были необходимы.

Мэкхит не пошел в Коммерческий банк, когда там происходило объяснение с

Блумзбери. Он продолжал внушать Аарону, что он окончательно порвал с

Блумзбери и уже несколько недель не показывается в конторе ЦЗТ. Аарон и оба

Оппера, которые, кстати сказать, с некоторых пор стали относиться к Аарону

гораздо менее сердечно, чем в былые времена, очень ухаживали за лордом; а

тот, воткнув в ротик толстую импортную сигару, думал о Дженни и обещал

сделать все, чтобы уладить "трения". Решено было до поры до времени не

отказываться от рекламной недели. Блумзбери высказал предположение, что ЦЗТ

вскоре оправится и возобновит поставки. Собеседники расстались, обменявшись

сердечным рукопожатием. Все они почувствовали, что по-человечески

сблизились. Разговор коснулся также и повышения цен.

Жак Оппер даже пригласил Мэкхита провести субботний вечер и воскресенье

в Уорборн-Касл.

На этот раз Мэкхит взял с собой Полли. Фанни пришлось пустить в ход все

свое красноречие, чтобы удержать туалет Полли на среднем уровне: Мэкхит

хотел, чтобы она была одета как герцогиня; это было бы, пожалуй, еще хуже,

чем привезти с собой Дженни, о чем в свое время мечтал Блумзбери.

Госпожа Оппер приняла Полли весьма любезно.

Полли говорила не слишком много и не слишком мало и только удивлялась,

что Опперы так громко чавкают за столом.

У старшего шефа банка, господина Жака Оппера, она имела особый успех;

она всегда пользовалась успехом ~ у мужчин солидного возраста.

Гуляя с Мэкхитом по парку, банкир указал на древние корявые дубы, между

которыми пробивалась свежая травка, и промолвил:

- Видите, дорогой Мэкхит, они стоят поодиночке, на большом расстоянии

друг от друга. Им хорошо, не правда ли? Я, знаете ли, люблю иметь дело с

людьми удачливыми. Этим деревьям повезло. Не стоит говорить, что они тут ни

при чем, что за ними ухаживали садовники. У них чудесный вид!

Мэкхит молча шел с ним рядом; он дал себе слово быть удачливым.

К сожалению, в эту столь гармоническую атмосферу вкрался диссонанс:

Мэкхит получил от старшего инспектора Брауна извещение о том, что последний

более не может противиться аресту своего друга. В ответ на запрос о причине

ареста - запрос, стоивший Мэкхиту больших усилий, - он получил сообщение,

что на него пало подозрение в убийстве розничной торговки Мэри Суэйер.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ


Господа, сегодня я мою грязные стаканы

И гну спину, белье стирая,

И я каждому молча кланяюсь, получая пятак;

Видят все мои лохмотья и наш пакостный кабак,

И никто не знает, кто я такая.

Но однажды вечером всполошится вся гавань

И пронзительный крик разбудит всех,

И, услышав мой веселый смех на кухне.

Скажут мне: "Что за дурацкий смех?"

И фрегат трехмачтовый,

Сорок пушек по борту,

Бросит якорь у нас.

Мне кричат: "Вытирай стаканы, детка!" -

И в ладонь мне пятак суют.

Я беру от вас подачки и стелю вам кровать,

Но никто на ней сегодня не будет спать,

И никто не знает, как меня зовут.

Но однажды вечером всполошится весь город,

Загудит и проснется сонный порт.

У окна стоять я буду, и, меня увидев,

Скажут: "Что смеется этот рыжий черт!"

И фрегат трехмачтовый,

Сорок пушек по борту,

Даст по городу залп.

Господа, в ту ночь вам будет не до смеха:

Рухнут крыши на голову вам,

Рухнут стены домов, гремя и звеня,

Лишь одна гостиница уцелеет от огня,

И все спросят робко: "Кто остался там?"

И к гостинице сбегутся ночью толпы,

Спросят: "Почему она не сожжена?"

И, увидев утром, как я выхожу из дома,

Люди скажут: "Тут жила она".

И фрегат трехмачтовый,

Сорок пушек по борту.

Черный выкинет флаг.

А наутро молодцы мои в город войдут,

И город задрожит от страха,

И выволокут всех. В кандалы закуют

Мои молодцы, и ко мне приведут,

И спросят: "Всех прикажешь на плаху?"

В это утро будет очень тихо, и спросят

Палачи: "Кому умереть?"

И ответ мой будет очень краток: "Всем!"

И когда покатятся головы, я буду

Приговаривать: "Опля!"

И фрегат трехмачтовый,

Сорок пушек по борту,

Унесет меня вдаль.

"Мечты судомойки"

ЕЩЕ РАЗ ДВАДЦАТОЕ СЕНТЯБРЯ


Трикотажная лавка Мэри Суэйер помещалась на Малберри-стрит, неподалеку

от моста Ватерлоо. Придя к Мэри в гости, Фьюкумби застал ее с двумя детьми в

тесной каморке за лавкой, где обычно проводили свободное время все владельцы

д-лавок. Торговое помещение было несколько больше обычного, и занавеска

разделяла его на две половины. В той половине, что была ближе к улице, стоял

прилавок; в задней при свете газа работали две хилые швеи. В жилую комнату

свет проникал со двора через крошечное окно. На швейную мастерскую его не

хватало, несмотря на то что дверь, соединявшая ее с отапливавшейся каморкой,

постоянно была открыта.

Мэри жилось плохо. Муж почти ничего не присылал ей из Мафекинга. Он был

женат второй раз - развелся из-за нее с первой женой, и теперь ему

приходилось содержать две семьи.

Мэри запуталась в долгах. Чека, который ей дал Мэкхит, хватило

ненадолго. К тому же Мэри была довольно неаккуратна и неважно вела дело.

Швеям она почти ничего не платила, - впрочем, и работа их немногого стоила,

- но Мэри любила благотворительствовать и подкармливала их всякий раз, как

они доставали свои черствые, скудно намазанные маргарином бутерброды,

которые часами жевали за работой. У Мэри была страсть всем нравиться и всех

поражать своей щедростью. Она даже давала деньги взаймы.

На витрине ее лавки была наклеена бумажка, на которой было написано:

"ЭТА ЛАВКА ПРИНАДЛЕЖИТ ЖЕНЕ ФРОНТОВИКА". Покупателям она охотно рассказывала

про своего мужа, застрявшего в Мафекинге, и демонстрировала вырезанные из

"Тайме" стратегические схемы, иллюстрировавшие положение осажденного города.

Из-за прилавка она казалась хорошенькой; вся беда была в том, что товар ее

раскупался женщинами, а не мужчинами, а то бы ее дела шли гораздо лучше.

Впрочем, и тогда ей не следовало бы вместо одной пары нижнего белья по

недосмотру или из-за своего равнодушия заворачивать две. Такие промахи

подрывают доверие потребителя.

Фьюкумби иногда заходил сюда по вечерам, после закрытия лавки, чтобы

поболтать с Мэри, покуда она, уложив детей, убирала помещение.

Она рассказывала ему, что плакат на витрине доставляет ей много

неприятностей. Лавочники, торговавшие по соседству, упрекали ее в том, что

она прибегает к недобросовестным методам конкуренции. То, что ее муж -

солдат, говорили они, не имеет никакого отношения к ее чулкам, которые и без

того продавались по слишком дешевым ценам. С патриотической точки зрения

такие плакаты также недопустимы. Жена английского солдата вынуждена взывать

к милосердию покупателей - на что это похоже? Фьюкумби придерживался того же

мнения.

Полли она почти не интересовалась, о Мэке говорила очень мало. В конце

концов она уже несколько лет почти не встречалась с ним.

С тех пор как она наняла швей, дела ее пошли чуть лучше. Торговля

оживилась.

А потом в снабжении товарами начались перебои. С собрания, на котором

Мэкхит объявил о слиянии д-лавок с лавками Аарона, она вернулась домой

крайне встревоженная. Все, что он говорил, в конечном счете означало, что

продажные цены будут еще более снижены, а покупать товары придется по тем же

ценам, по которым их покупают большие лавки Аарона. Интересы неимущего

лондонского населения были ей чужды.

На красноречие Мэка она смотрела примерно так же, как на свойство

зимних туч осыпать землю снегом; оно было для нее чем-то вроде того, чем

является для корабля разрушительная сила штормовых волн.

Все лавки начали систематически снижать цены. Концерн Крестона тоже

распродавал свои товары по бросовым ценам. И вот осенью - в тот самый

момент, когда публика охотно купила бы у нее шерсть и трикотаж, - у нее

вышли вся шерсть и весь трикотаж. Она получила печатное извещение,

рекомендовавшее ей экономить запасы, так как новых поступлений в ближайшее

время не предвидится. И сразу же потеряла голову.

Мэри больше не могла сопротивляться. Заботы и нездоровый образ жизни

ослабили ее. К тому же она слишком рано вступила в борьбу за существование.

Частые и небрежные аборты подкосили ее здоровье. Обычно на третьем десятке

человек вступает в лучшую пору своей жизни, но только при одном условии -

если он не держит д-лавки в Сохо. Таких мужчин и женщин, как Мэри, было

много и в Лондоне и повсюду.

Сначала она попыталась добиться свидания с Мэком. Разумеется, ей это не

удалось. Фанни Крайслер изо дня в день заговаривала ей зубы. В конце концов

Мэри пригрозила, что обратится к помощи "Зеркала", если Мэк не примет ее.

Но и это не подействовало, и в один прекрасный вечер она отправилась в

сопровождении Фьюкумби в редакцию "Зеркала".

Приняли ее там очень приветливо и обещали заплатить за материал против

Наполеона д-лавок. Редакция очень интересовалась происхождением товаров. Но

как раз об этом Мэри ничего не знала. Товары доставлялись Центральным

закупочным товариществом - и дело с концом. Зато она сообщила, что Мэкхит и

Нож - одно и то же лицо. Газетчики выслушали ее с раскрытым ртом и

разразились гомерическим хохотом. Когда она, окончательно смутившись,

сказала, что он прикончил Эдди Блэка, они дружелюбно и иронически похлопали

ее по плечу и пригласили поужинать.

Она ушла в отчаянии. Фьюкумби обо всем доложил Пичему. Это был его

первый отчет.

Пичем стоял в своей тесной, мрачной конторе, сдвинув котелок на

затылок. Он задумчиво поглядел на солдата. Толстого цербера он удалил из

комнаты. Этот Мэкхит был все же его зятем.

Сообщение Фьюкумби нельзя было никак использовать. Слухи о том, что

Мэкхит и Нож - одно и то же лицо, ему

уже передавали его нищие. Он, разумеется, не был настолько глуп, чтобы

бежать с таким материалом в полицейское управление. Его бы там просто

высмеяли. То, что этот человек вынырнул с самого дна, безусловно,

соответствовало истине, но что именно он и есть Нож, казалось невероятным

даже Пичему.

Но если бы это и было так, подобные разоблачения нисколько его не

интересовали. Пусть другие занимаются выяснением явно неправдоподобной

правды. Правда - ничто, правдоподобие - все.

- Всякому известно, - неоднократно говорил Пичем, - что ничто так не

помогает имущим людям скрывать свои преступления, как неправдоподобие этих

преступлений. Политики только потому и могут брать взятки, что публике их

продажность обычно рисуется чем-то более тонким и сложным, чем это есть в

действительности. Если бы кто-нибудь осмелился показать эту продажность в ее

подлинном виде, то есть как нечто крайне элементарное, все воскликнули бы:

"Что за элементарный мошенник!" - имея при этом в виду разоблачителя. А

между тем действуют именно самые элементарные вещи, хотя бы оттого, что они

неправдоподобны. Господин Гладстон мог бы со спокойной совестью поджечь

Уэстминстерское аббатство и утверждать, что это сделали консерваторы. Никто,

разумеется, ему бы не поверил, ибо консерваторы, по мнению всего света,

имеют возможность добиться того, чего они хотят, гораздо более тонкими

средствами, но, с другой стороны, никто не стал бы обвинять в поджоге и

господина Гладстона. Где же это слыхано, чтобы министры бегали с

керосиновыми бидонами! Совершенно очевидно, говорит мелкота, что люди имущие

не залезают своим ближним прямо в карман. И ведь в самом деле, есть какая-то

разница между деятельностью Ротшильда, прибирающего к рукам банк, и

обыкновенным налетом на банк. Это же всякий понимает! Но я знаю: люди,

совершающие крупные преступления, едва ли не единственные люди, имеющие

возможность совершат и мелкие преступления, не опасаясь быть пойманными и

они этой возможностью широко пользуются.

Тем не менее он велел Фьюкумби поддерживать знакомство с Мэри Суэйер и

постараться добыть у нее более интересные сведения.

Вот отчего солдат стал часто посещать ее в эти дни. Они целыми вечерами

болтали. Она смутно чувствовала, что где-то в высших сферах происходят

события, несущие ей разорение и гибель.

Мэкхит уговорил Мэри вложить в д-лавки весь ее крошечный капитал, а

теперь отказывается помочь ей. То, что она не получает больше товаров,

казалось Мэри не столь важным. На нет и суда нет. Но Мэкхит должен был по

крайней мере помочь ей заплатить аренду.

- Я - бремя на совести этого человека, - говорила она. - Против судьбы

не пойдешь, Фьюкумби! Моя судьба называется господин Мэкхит и живет в

Нанхеде. Иногда у меня появляется желание наброситься на него и молотить его

кулаками по лицу. Ах, как бы мне этого хотелось! Хоть бы мне приснилось, как

я наказываю его за низость! Я все мечтаю, чтобы мне это приснилось, но мне

это никогда не снится. Я чересчур устаю за день.

В другой раз она пожаловалась:

- Я ведь дрожу над каждым пенни. Люди говорят, что я слишком многим

отпускаю в кредит, что я слишком доверчива. Это совсем не так. Если я не

буду отпускать в кредит, у меня вообще никто не станет покупать. Ведь мои

клиенты - самая что ни на есть мелкота. Те, что богаче, ходят в большие

магазины, там больше выбора. Хуже всего, что он открыл на Клайт-стрит еще

одну д-лавку. Он мне перебил хребет. Это уж слишком!

Новая лавка не давала ей покоя, день и ночь маячила перед ней. Все чаще

и чаще она заговаривала о том, что ей одна дорога - в воду.

Фьюкумби следил за ней, когда она убирала картонки и ставила их на

полки; ей при этом всякий раз приходилось

приподыматься на носках и вытягиваться. Он сидел на краю колченогого

стула с дырявым соломенным сиденьем: между его спиной и спинкой стула было

навалено еще несколько картонных коробок. Однако он спокойно курил свою

короткую трубку, которую ему посчастливилось спасти оттуда, где ему пришлось

оставить ногу, и вел мудрые речи.

- У тебя нет талантов, - говорил он медленно, - тебе нечего продавать.

Была у тебя кое-какая грудь да свежий цвет лица, но ты их быстро

разбазарила. Ты отдала их по дешевке, хотя, может быть, дороже за них бы и

не заплатили. От человека сейчас требуют очень многого. Есть люди,

прямо-таки перегруженные талантами, притом самыми ходкими; они еле тащат на

себе свой товар. Стоит только поставить справа и слева по стенке - и

пожалуйста: лавка готова, можете торговать. Ты не принадлежишь к числу этих

людей, и я к ним не принадлежу. Такие, как мы с тобой, торгуют на берегу

моря соленой водой. У нас талантов меньше, чем у курицы зубов. Я все-таки

нашел себе пристанище, правда тоже не навсегда. Это скорей всего просто

случайность. Я до сих пор еще точно не знаю, чего ради меня там кормят, и

все время ищу способа стать незаменимым. Я уже думал, может быть, что-нибудь

по части собак. Но ведь за ними может ходить каждый. Надо придумать что-то

такое, чтобы люди говорили: "А где же Фьюкумби? Сейчас же позовите его. Без

него - как без рук, вся работа стоит. Ну, слава Богу, вот он наконец!" Я

долго искал, но ничего не нашел. Когда нет таланта, нужно что-то придумать.

Нужно стараться быть полезным вдвойне и втройне.

Придя к этому заключению, он начинал беспокойно ерзать на стуле и

выспрашивал ее про Мэкхита; он непременно должен был собрать о нем точные

сведения, иначе его уволят.

Но он только возбуждал в ней недоверие, и она ничего ему не говорила.

Обычно она вела только самые общие разговоры.

Как-то она пошла к гадалке вместе с одной старухой, тоже владелицей

д-лавки, - она познакомилась с ней на совещании, на котором Мэкхит говорил о

слиянии с концерна Аарона. Впоследствии она часто рассказывала Фьюкумби об

этом посещении.

Гадалка была из недорогих.

- Должно быть, - сказала Мэри, - она и гадает хуже дорогих.

Гадалка жила на задворках, на пятом этаже, и принимала в кухне. При

этом она даже не садилась. Очень бысто и "точно наизусть" она отбарабанила

все, что требовалось "карты она тоже разложила кое-как", должно быть, она

гадала просто по руке.

- У вас закаленный в житейских бурях характер, сказала она старухе,

которую привела к ней забота о ее лавке, - вы привыкли навязывать окружающим

вашу волю, вы Козерог. Вы энергично и уверенно держите в руках руль вашей

жизни и в конечном счете восторжествуете. Вы должны, однако, остерегаться

двух страстей, бушующих в вашей душе, и не должны чрезмерно доверять даме,

имя которой начинается на букву Б. Она может помешать вашему счастью. В июне

будущего года будьте особенно осторожны, потому что Сириус будет находиться

под знаком Весов, что для вас неблагоприятно. Но я не вижу других

опасностей, которые могли бы вам угрожать. Один шиллинг, дамочка!

Мэри все это запомнила от слова до слова, она даже чуточку посмеялась

над гадалкой. Тем не менее она не прочь была узнать и свою судьбу, но

старухе стало дурно, потому что она с утра ничего не ела.

- Хочется знать, как и что, - говорила Мэри, - а где узнаешь?

После неудачной попытки связаться с "Зеркалом" Мэри в пятницу утром

опять побежала в антикварную лавку Фанни Крайслер. Фанни пришла в ужас от ее

вида и на все утро оставила ее у себя: она рассчитывала, что Мэк зайдет к

ней. Но Мэк не зашел, и в полдень обе женщины отправились к нему на дом в

Нанхед, хотя Фанни знала, что Мэку это будет неприятно.

Полли приняла их довольно любезно. Она пригласила их в гостиную и,

надев передник, побежала на кухню разогреть чай. Все это она делала с

подчеркнутой деловитостью, свойственной всем молодым хозяйкам, для которых

возня с кухонной посудой еще содержит в себе нечто сексуальное.

Фанни строго-настрого запретила Мэри говорить о делах. Они, мол, будут

ожидать Мэка. Но не успела Персик подать чай, как Мэри залилась слезами. Ей

уже нечего было ожидать.

Она рассказала почти все, что можно было рассказать, умолчала,

разумеется, о бессмысленных обвинениях, из-за которых даже "Зеркало" чуть не

лопнуло от смеха; но зато она выложила все, что могло свидетельствовать об

обязанностях Мэка по отношению к ней.

Полли с любопытством разглядывала ее. Она даже не успела сесть и все

время держала в руках чайную посуду.

Дело было ясное: Мэкхит заманил эту женщину в одну из своих дешевых

лавок и бросил там на произвол судьбы. Гораздо милосердней было бы с его

стороны проломить ей череп дубиной, как только он ею пресытился.

Чайная посуда чуть дрожала в руках Полли, когда она отвечала Мэри. А

сказала она ей приблизительно следующее.

О делах она не берется судить. То, что ее муж (мой муж) "заманил" Мэри

в д-лавку, кажется ей не очень правдоподобным. Вероятно, он ей просто

подарил лавку. Что он обрек ее там на голодную смерть, звучит прямо-таки

смешно, и подобное обвинение она, как жена Мэка, попросту отметает. Ведь не

одна Мэри владеет д-лавкой! И не собирался же Мэк "обрекать на голодную

смерть" всю эту массу людей, владеющих д-лавками! Все это в достаточной

степени неправдоподобно. Что же до остального, то тут она должна сказать ей

как женщина женщине: по ее мнению, все то, что Мэк полагал нужным и полезным

делать до брака, ее не касается. Все же ей хотелось бы высказаться и по

этому поводу, опять-таки как женщине: когда женщина сходится с мужчиной, она

обычно знает, чего ради она это делает. Она действует на собственный страх и

риск. И это не дает ей права требовать от мужчины, чтобы он потом всю жизнь

ее содержал. А то у каждого мужчины было бы к тридцати годам не меньше

полдюжины семей. И вообще не всегда другие виноваты в том, что человек

очутился под колесами.

Изложив все это, она довольно резко поставила поднос на стол.

Воцарилась тишина. Суэйер перестала плакав и ничего не выражающим взглядом

смотрела на стоявшую перед ней молодую женщину. Фанни тоже была удивлена.

Она резко встала.

Мэри как бы очнулась и тоже встала, хотя и не так порывисто. Очень

медленно, неуверенными руками она поискала на столе свою сумку.

Тем временем Полли опять взялась за чайник и начала разливать чай. Она

еще не успела поставить чайник на стол, как обе женщины ушли.

Фанни не хотела отпускать Мэри. Но та покачала головой и села в

проходивший трамвай, У нее было какое-то растерянное выражение лица, и

трамвай (Фанни сразу же это заметила) пошел не в сторону Малберри-стрит, где

помещалась ее лавка. Она уже не управляла своими мыслями. Ей оставалось жить

только 27 (двадцать семь) часов.

Весь остаток дня Фанни разыскивала Мэкхита. Они встретились только на

следующее утро: он на минуту забежал к ней в лавку, обеспокоенный и

возмущенный вчерашним посещением, о котором ему рассказала жена. Он

накинулся на Фанни и стал допытываться, что произошло. Фанни, не моргнув

глазом, рассказала ему все. Она прямо-таки не находила слов, до того ей не

понравилось поведение Полли. Она вдруг почувствовала, что и она сама - всего

только служащая. Поведение Мэка ей тоже не понравилось.

Она заговорила о новой лавке на Клайт-стрит и о том, что Мэри Суэйер

окончательно выбилась из сил. Она все время твердит, что утопится.

Он злобно посмотрел на Фанни, когда она сказала, что Мэри Суэйер ждет

его на Малберри-стрит, и выбежал из лавки. В тот день должно было состояться

второе заседание наблюдательного совета ЦЗТ. До заседания у него было

множество дел.

Спустя несколько часов он отправил посыльного с запиской, в которой он

назначал Мэри Суэйер свидание около семи часов в одном трактире неподалеку

от Вест-Индских. доков. Ему, как видно, пришло в голову, что она слишком

много знает.

Придя около пяти часов на Малберри-стрит, Фанни с облегчением увидела,

что лавка еще открыта. Мэри сидела за прилавком; прочтя записку от Мэкхита,

она кивнула. В лавке находился какой-то мужчина с деревянной ногой.

Ровно в шесть Мэри заперла лавку, отпустила швей и вскоре затем уложила

детей в кровать. Потом она пошла вместе с Фьюкумби по направлению к

Вест-Индским докам. Таким образом, в последние часы своей жизни она все же

не была одна.

По дороге солдат пытался втянуть ее в разговор. Но она отвечала

односложно. Возле трактира она отослала его. Зря он ее провожал. А между тем

ей ничего не стоило, как ему казалось, дать какие-нибудь сведения, которые

укрепили бы его положение у господина Пичема.

Как впоследствии показал хозяин, Суэйер около двух часов прождала в

пустом трактире. Потом, не дождавшись Мэкхита, она пошла по направлению к

докам. Она сказала хозяину, что пойдет навстречу господину, который назначил

ей свидание. Но ей уже некому и нечему было идти навстречу.

Несколько часов спустя тело ее было выловлено из воды полицейским и

двумя докерами.

ГОСПОДИН ПИЧЕМ НАХОДИТ ВЫХОД


Ввиду того, что Мэри Суэйер попросила Фьюкумби на обратном пути зайти к

ней, чтобы присмотреть за детьми, и дала ему ключ, ему пришлось остаться

ночевать у нее иначе она не могла бы попасть домой.

Наутро ее принесли. В лавку тотчас же сбежались соседи, так что солдату

удалось уйти незамеченным. Труп положили на прилавок - на кровати в жилой

комнате были навалены картонки из-под трикотажа.

От Фьюкумби Пичем своевременно узнал о смерти Мэри Суэйер и успел

принять соответствующие меры. В первую голову он постарался выяснить

действительную обстановку происшествия.

Он послал на разведку не менее тридцати нищих, которые принялись

собирать сведения не только в Вест-Индских доках, но и на Малберри-стрит, в

антикварной лавки Фанни Крайслер и Нанхеде.

Люди Пичема были на Малберри-стрит, когда туда впервые явилась полиция.

- Он узнал, что докеры около девяти часов видели особу женского пола,

которая быстро шла по направлению к реке. После обеда Фьюкумби, зашедший на

Малберри-стрит за детьми, чтобы переправить их к Фанни Крайслер, принес

записку, в которой Mэк назначал Мэри свидание. Ребенок Мэри сжевал один угол

этой записки. К вечеру у Пичема не оставалось сомнений, что тут имело место

самоубийство.

Чтобы окончательно в этом удостовериться, он потратил целых два дня на

справки, касавшиеся Мэкхита. Где он находился в момент происшествия,

оказалось невозможным установить, но одно было совершенно очевидно: он в тот

вечер не виделся с Мэри Суэйер. И все же одного его намерения встретиться с

ней было на крайний случай уже достаточно, чтобы предъявить ему обвинение.

Твердая уверенность в том, что Мэкхит действительно непричастен к

смерти Мэри Суэйер, была совершенно необходима, потому что, будь он в этой

смерти повинен, он, несомненно, имел бы безупречное алиби. Он мог иметь его

и так, к этому нужно быть готовым. Но, во всяком случае, он его себе не

подготовил. А естественное алиби при всех обстоятельствах менее

правдоподобно и убедительно.

Итак, Пичем пригласил хорошего адвоката, который взял на себя защиту

интересов осиротевших детей Мэри Суэйер и передал в прокуратуру весь

материал. Пичем имел возможность вмешаться в дело в качестве попечителя о

бедных.

Адвокат по фамилии Уолли был вполне согласен с господином Пичемом во

всем, что касалось алиби господина Мэкхита. Он сказал:

- Исходя из имеющегося у нас материала, я, как и вы, совершенно уверен

в полной непричастности вашего зятя к смерти Мэри Суэйер. Вследствие этого я

и мысли не допускаю, что у него есть алиби. Он, несомненно, будет нести

чушь, вроде "ясиделвресторане", или "ябылвтеатре", или даже

"янемогукомпрометироватьдаму". Последняя отговорка, насколько я понимаю, при

создавшемся положении вещей особенно соответствовала бы вашим интересам.

Настоящее алиби нужно создать, а создать его можно только в том случае, если

в самом деле совершено преступление. Оно является составной, более того -

основной частью преступного деяния. Возьмите хотя бы такую область, как

политика. Когда, например, объявляется война, всегда имеется в запасе алиби.

Не говоря уже о государственных переворотах. Виноват всегда тот, на кого

напали. У напавшего всегда есть алиби.

Материал, переданный в прокуратуру, состоял из собственноручной записки

Мэкхита, показаний бывшего солдата Джорджа Фьюкумби и показаний двух уличных

нищих, которые могли присягнуть, что в субботу около девяти часов вечера они

видели Мэкхита в обществе опознанной ими Мэри Суэйер в районе Вест-Индских

доков.




ГОСПОДИН МЭКХИТ НЕ ЖЕЛАЕТ ПОКИДАТЬ ЛОНДОН


Мэкхит был арестован только в четверг на следующей неделе. Получив

извещение Брауна, он вызвал жену в гостиницу, расположенную в восточной

части города. О'Хара привел ее, и они поужинали втроем. О'Хара успел уже

кое-что предпринять, но он слишком поздно узнал о случившемся. Фанни, как

это ни странно, ничего ему не сказала, а между тем она не могла не знать о

смерти Суэйер.

О'Хара успел до этого побывать у Брауна. Браун тоже слишком поздно

узнал, что все случившееся имеет отношение к Мэкхиту. Следствие вел Бичер из

Скотленд-Ярда, неистовая ищейка из тех, что, напав на, след, ни за что не

бросят его. Бичер сразу же предположил самоубийство; опрос других владельцев

д-лавок, а также ряд помещенных в "Зеркале" статей о последних мероприятиях

Мэкхита, поставивших д-лавки в весьма стесненное положение, давали

достаточно оснований предположить самоубийство. Но после решительных

показаний Пичема, переданных адвокатом Ммли, Бичер предъявил незаконченное

письмо Мэри Суэйер, найденное среди вещей покойницы. В этом письме Мэри

признавалась, что она анонимно посылала куда следует имевшиеся у нее

газетные вырезки, касавшиеся Ножа, и просила адресата отнестись к ней "хоть

чуточку приличней". Письмо начиналось с обращения: "Дорогой Мэк".

О'Хара даже мог точно указать время, когда умерла Мэри: это произошло

около девяти часов вечера. Как только он об этом заговорил, Мэкхит быстро

поглядел ему в глаза. Девять часов - это было очень невыгодное время. В

девять часов Мэкхит присутствовал на заседании правления ЦЗТ. Не только то,

о чем говорилось на этом заседании, но и самое пребывание Мэкхита в конторе

ЦЗТ ни в коем случае не должно было стать предметом огласки, иначе все

мероприятия последних дней были обречены на провал. Блумзбери -

добродушнейший щенок, но он наверняка не станет лгать суду и утверждать, что

собравшиеся играли в бридж.

Итак, Мэкхиту оставалось только исчезнуть и отсидеться за границей до

тех пор, пока Браун не замнет следствия или пока не будет закончено дело с

Коммерческим банком. О'Хара считал, что Мэкхит должен вместе с Гручем и

Фанни уехать в Швецию и заодно организовать там "закупки".

Что до здешних дел, то О'Хара требовал, чтобы ему была выдана

доверенность, но Мэкхит предпочел выдать ее Полли; они еще немного

поспорили, и О'Хара ушел.

Полли слушала с бледным лицом, ни о чем не спрашивая. Она поняла, что

все происшедшее - дело рук ее отца. Что касается Мэри, то Полли была

убеждена, что та утопилась только для того, чтобы отомстить Мэкхиту. Но

прежде всего она ни за что не хотела отпустить Мэкки в Швецию с Фанни

Крайслер.

После обеда они молча пошли домой. Когда она, раздеваясь, гневно

заговорила о предстоящей поездке Мака с Фанни, он рассмеялся и тут же обещал

оставить Фанни в Лондоне. Он утверждал, что Фанни путается с Гручем. Но

подозрения Полли не рассеялись. Она верила Мэку во всем, но только не в том,

что было связано с женщинами.

Поздно ночью он проснулся, услышав ее всхлипывания. Несколько минут она

бормотала что-то невнятное, а потом, взяв с него слово, что он не

рассердится, призналась, что около недели тому назад ей приснился глупый

сон. Ей снилось, что она спит с О'Хара. Всхлипывая, она спросила Мэка, очень

ли это скверно с ее стороны. Похолодевший от ужаса Мэк лежал неподвижно.

- Видишь, - сказала она, - теперь ты на меня сердишься. Лучше бы я тебе

ничего не рассказывала, лучше никогда ничего не рассказывать. Разве я

виновата, что мне снятся сны? И кроме того, это продолжалось очень недолго,

и еще неизвестно, был ли это О'Хара. Может быть, это был вовсе не он. Я

решила, что это он, только когда проснулась, и очень испугалась. Я ведь ни с

кем, кроме тебя, не хочу спать. Но за сны свои я не отвечаю. А потом я

подумала: ты не поймешь и еще, не дай Бог, вообразишь, что я интересуюсь

О'Хара, а на самом деле ничего подобного. Он мне совсем не нравится. Ну,

скажи, что ты не сердишься, Мэк! Я такая несчастная! Зачем мне это

приснилось? Если бы ты не уезжал, я бы тебе вообще ничего не сказала. И мне

с тех пор больше не снились такие глупости, ни одного разу. А если и

снились, то только про тебя.

Мэк долго лежал, не отвечая. Потом, не обращая внимания на ее попытки

прижаться к нему, он, лежа неподвижно, как чурбан, отрывисто и хрипло стал

допрашивать ее: как все было (точно)? Происходило ли это в кровати? Легли ли

они на кровать специально с этой целью? Обнимал ли он ее - только или

произошло еще что-нибудь? Принимала ли она участие? Сразу ли она поняла, что

это О'Хара? Почему она, когда ей под конец, по ее собственным словам, стало

все ясно, не перестала? Испытывала ли она удовольствие? Почему, если она не

испытывала особенного удовольствия, она не перестала в тот самый момент,

когда узнала О'Хара? Что она понимает под словами "не особенное

удовольствие"? И так далее и тому подобное, покуда Полли, устав от слез, не

заснула.

В конце концов они, разумеется, помирились, и Мэкхит обрадовался, когда

она с новой силой потребовала, чтобы он не брал с собой Фанни Крайслер. Он

стал уговаривать ее вернуться к родителям. Он ссылался на то, что там она

будет ему полезней, чем где бы то ни было. Она будет сообщать ему обо всех

планах ее отца, направленных против него. Они заснули успокоенные.

Уже на следующее утро они простились друг с другом. Уходя, Мэк опять

надел свои замшевые перчатки, но захватил и трость со стилетом. Его поезд

уходил поздно вечером, но у него было еще много дел в городе. У людей О'Хара

наверняка было неважное настроение, и нужно было повидать; также Аарона или

же кого-нибудь из Опперов.

Однако в первую очередь Мэк отправился к Гону, которому он в свое время

передал материал против маклера Кокса, компаньона Пичема. Материал до сих

пор еще не был опубликован. Гона не оказалось дома. По словам домашних, он

ушел в редакцию "Корреспондента". Он действительно был там; его окружали

газетчики, пытавшиеся выудить у него сведения о предстоящих скачках. Когда

Мэкхит вошел, в комнате воцарилась странная тишина.

- Ого! - сказал один из газетчиков довольно дружелюбно. - Мэкхит! Вы,

наверно, хотите поместить в нашей газете протест против вашего ареста?

Неужели вас арестуют здесь? Это очень мило с вашей стороны!

Гон, который сидел в центре, жуя не меньше полфунта резины, сразу

понял, что Мэкхит ни о чем еще не знает, и достал из кармана газету.

Мэкхита уже разыскивали. Его портрет и фамилия были помещены во всех

утренних выпусках. Бичер дал интервью и сообщил о письме покойницы.

Гон взял Мэкхита под руку и увел его из редакции.

Они зашли в трактир.

Материал против Кокса, пояснил Гон, является, в сущности, материалом

против Хейла из морского ведомства, ибо речь идет о жене последнего.

Кампания откроется в самые ближайшие дни.

Он умолчал о том, что использовал переданный ему материал исключительно

в целях крупного вымогательства. Господину Пичему этот материал стоил

огромных денег. Приданое Полли не стало от этого больше.

Мэкхит еще раз внушил ему, что он отнюдь не хочет открытого скандала:

он хочет только как следует запугать всю компанию, сгруппировавшуюся вокруг

Кокса. Гон обещал сделать все, что в его силах, и попросил Мэкхита дать

интервью.

Они вместе составили его.

Интервью успело попасть в вечерний выпуск. Крупный оптовик Мэкхит был

крайне изумлен обвинением, предъявленным ему полицией.

"Я купец, - было сказано в интервью, - а не преступник. У меня есть

враги. Беспримерный успех и расцвет моих д-лавок заставил их зашевелиться.

Но я не имею обыкновения нападать на моих противников с ножом в руках,

стараюсь победить их неустанными заботами о благе моих клиентов. Не пройдет

и нескольких дней, как все направленные против меня обвинения падут на

головы тех, кто их распространяет. Я надеюсь, что никто из моих деловых

друзей - представителей розничной торговли, чье процветание мне дороже

всего, не усомнится во мне. С Мэри Суэйер я был знаком очень мало. Насколько

мне известив она владела небольшой д-лавкой где-то в районе Малберри-стрит.

Я соприкасался с ней не больше, чем с десятков других владельцев д-лавок.

Она, по-видимому, сама лишила себя жизни. Я, как и всякий честный

коммерсант, считаю это весьма прискорбным событием. В настоящий момент

причин для депрессии более чем достаточно, деловым людям это известно лучше,

чем кому бы то ни было. Материальное положение г-жи Суэйер было, очевидно,

особенно тяжелым".

После интервью Мэкхит поехал в Коммерческий банк. Там он встретил Генри

Оппера.

Утренние газеты уже подняли шум вокруг его имени и Оппер был, как

видно, весьма этим подавлен. Он молча выслушал Мэкхита и сказал:

- Вы ни в коем случае не должны садиться в тюрьму. Виноваты вы или не

виноваты, но только не тюрьма. Уезжайте за границу! Вы можете руководить

вашим предприятием оттуда. В ЦЗТ сидят ваши друзья, мы тоже, если хотите,

последим, чтобы все было в порядке. Только сейчас же уезжайте! Аарон уже был

здесь. Он вне себя.

Мэкхит ушел, погруженный в глубокое раздумье. Горячность, с какой Оппер

уговаривал его уехать, не понравилась ему. Он отправился на Нижний

Блэксмит-сквер и зашел в убогую парикмахерскую. В низком, провонявшем

табачным дымом помещении царило большое оживление. Здесь околачивалась

добрая половина всех лондонских подонков. Нигде в другом месте нельзя было

собрать столько нужных сведений, сколько здесь.

Все кресла были заняты. Мэкхит присел на скамью и стал ждать своей

очереди. Перед ожидающими стояла большая медная чашка, куда можно было

сплевывать окурки сигар и жевательную резину.

Мэкхит не нашел ни одного знакомого лица.

Маленький, плутоватого вида человечек довольно громко рассказывал о

таможенной волоките в каком-то датском порту.

- Они не желают, чтобы к ним ввозили дешевку, - жаловался он, - мы,

мелкота, не должны покупать себе брильянты. Это же просто подлость! Уголь и

картошку куда ни шло, а как только нашему брату захочется завести себе

брильянты, нам начинают вставлять палки в колеса. В конце концов поневоле

скажешь: "Не хотите - как хотите!"

Мэкхит обратил внимание на этого человека: он ему понравился.

Парикмахер, бесформенный гигант с крошечной головкой, на которой была

сооружена целая выставка парикмахерского искусства, скользнул по Мэкхиту,

когда тот садился на скамью, хитрым взглядом. Он заранее условился с

Мэкхитом заговорить о нем; так он и сделал. Вся парикмахерская стала судить

и рядить об убийстве Мэри Суэйер.

Все сошлись на том, что крупный оптовик не может иметь отношение к

смерти Суэйер.

- Такие люди этим не занимаются, - с апломбом сказал контрабандист. - У

них есть другие дела. Разве вы представляете себе, что им приходится делать

в течение дня? Она ему угрожала? Чем она могла ему угрожать? Что бы она ни

сказала, ее все равно арестовали бы за оскорбление ее величества и

нарушающую все полицейские правила глупость.

Говорят, что у него нет алиби! Да, он, верно, назначил десять фунтов

награды всякому, кто покажет, что не видел его, когда совершалось

преступление! Нет уж, бросьте, если на то пошло, то он возьмет бинокль и

станет следить, кто расхохочется, когда полиция придет забирать его.

Мэкхит не стал дожидаться, пока до него дойдет очередь. Зажав под

мышкой свою толстую палку, он прошел пешком два-три квартала, пока не

очутился перед ветхим одноэтажным домиком, в котором помещался склад угля.

На черной доске были мелом написаны цены на уголь.

Мэкхит прочел: "Антрацит - 23" - и пошел дальше. Постучав тростью в

дверь дома номер двадцать три, он вошел. Иногда антрацит стоил двадцать три,

иногда двадцать семь или даже двадцать девять, в зависимости от того, в

данный момент помещалась штаб-квартира банды. Настоящие цены на уголь, как

Мэкхиту однажды объяснил О'Хаpa, тоже зависели от целого ряда обстоятельств,

не имевшим в сущности, ничего общего с углем. Да угольщик и не торговал

никаким антрацитом.

Тяжелыми шагами Мэкхит прошел через два двора, образованные сараями, и,

свернув в третий, вошел в освещенную контору, расположенную на уровне двора.

Груч и Фазер сидели на столах красного дерева, уставленных пивными

бутылками, и Груч диктовал письма кокетливо одетой юной особе. В смежных

помещениях заколачивали ящики.

При появлении шефа Груч встал, а Фазер не тронулся с места.

- Это хорошо, что вы изредка сюда заглядываете, хозяин, - хмуро сказал

Фазер. - Тут ни черта не ладится! Одно только озорство и нежелание работать.

Мэкхит молча снял с грубо сколоченной полки толстый фолиант и сел на

подлокотник кресла ампир, видавшего лучшие дни и лучшее общество.

Официальная контора ЦЗТ помещалась в Сити. Тут был склад. Связь между этими

двумя учреждениями осуществлялась только обходными путями.

Пока Фазер восседал на столе, Мэкхит не хотел говорить. Поэтому Груч

начал докладывать. Безделье чрезвычайно неблагоприятно отражается на

состоянии умов. Часть складов еще полна. О'Хара разрешил людям работать на

собственный риск, покуда снова не понадобится товар. Но он не дал им орудий

производства. Они собственность фирмы. А со старыми, примитивными

инструментами квалифицированные специалисты не хотят или не могут работать.

Кроме того, необходимы подводы, хотя бы для налетов на лавки. И прежде всего

- точный план совместной работы. Словом, люди разлагаются. Они сидят без

дела и грызутся. Мэкхит рассмеялся.

- Они ведь, кажется, считали, что жизнь служащего с обеспеченным

заработком для них недостаточно хороша. Им захотелось опять носиться по

морским волнам, быть вольными птицами, - сказал он небрежно. - Они постоянно

ропщут и даже не удивляются, когда им удается добиться того, чего они хотят.

Когда я добиваюсь того, что мне нужно, я всегда опасаюсь неприятных

сюрпризов.

- Они бы многого добились, если бы у них были инструменты, - грубо

сказал Фазер.

- Да, если бы, - нехотя ответил Мэкхит.

Фазер еще раз перешел в наступление:

- Куайт хочет откупить у нас новое сверло. Он говорит, что деньги у

него есть, а, кроме него, никто с этим сверлом не умеет обращаться.

- Я не продаю инструментов! - с досадой сказал Мэкхит. - Кстати, столы

у меня тоже не для того поставлены, чтобы на них сидели.

Он взял план склада, аккуратно начерченный на картоне, и кивком удалил

из комнаты конторщицу.

- Почему сараи до сих пор набиты товаром? Мы же решили очистить все,

кроме номера двадцать третьего.

Груч посмотрел на Фазера, который с ворчаньем слез со стола.

- О'Хара ничего нам не сказал, - ответил он, не сводя глаз с Фазера.

Мэкхит ничем не обнаружил своего удивления. Чтобы выиграть время, он

стал перелистывать какой-то каталог. Потом он спокойно продолжал:

- Сараи, начиная с номера двадцать девятого, должны быть очищены.

Возможно, что в ближайшие дни О'Хара придется показать кое-кому пустые

склады.

- А куда деть товары? Там больше всего табаку и лезвий для бритв. Их

необходимо некоторое время подержать на складе - они еще слишком свежи. И

бирмингемская партия тоже там. Газеты до сих пор еще пишут об этой истории

статьи в километр длиной. И кроме того, там есть кожа и шерсть, д-лавки в

них здорово нуждаются.

- Все нужно убрать. Из этой партии ничего не должно поступить в

продажу. Лучше всего сжечь все дочиста! Сараи застрахованы.

Груч по-настоящему испугался.

- А может, ребята сами могли бы использовать эти вещи? Они ужасно

разозлятся, если должны будут сплавить их неизвестно куда. В конце концов,

они все добыли собственными руками.

Мэкхиту стало скучно.

- Если не ошибаюсь, им за все было заплачено. И за вывоз я тоже буду

платить по часам. Я не хочу, чтобы этот товар попал на рынок. Пускай они

покупают себе табак хотя бы в тех же д-лавках. И вот что еще: все бумаги

будет подписывать моя жена, а не О'Хара. Все?

Он встал и натянул перчатки. Груч задержал его. Ханимейкер каждый день

к нам ходит. Он готов взять любую работу. У него не выгорело с секретным

замком.

- Замок оказался недостаточно секретным или слишком секретным?

- Замок был в порядке. Но фабрика обжулила его на патенте.

Мэкхит опять рассмеялся. Ханимейкер был во время оно видной фигурой в

своей области, первоклассным взломщиком. Когда он начал сдавать физически -

в те времена спортом еще не занимались, - он пустился в изобретательство и

сконструировал секретный замок. В это изобретение он вложил весь свой опыт,

опыт человека, прожившего большую жизнь, любознательного и предприимчивого.

И этот человек в конечном счете был облапошен известной фабрикой, которой он

предложил свое изобретение.

- Я дам ему д-лавку, - сказал Мэкхит и ушел ухмыляясь.

Но на душе у него было невесело.

Решения не выполнялись. Аарон в любую минуту мог потребовать, чтобы ему

показали склады. Фанни, уверенная в том, что они очищены, как было

условлено, не нашла бы нужным отказать ему, а между тем они были набиты

доверху.

Выйдя на улицу, Мэкхит минуту постоял в нерешительности, соображая,

куда ему пойти - к Фанни Крайслер или к госпоже Лексер в Тэнбридж. Сегодня

был четверг. Он решил, что с Фанни он еще успеет поговорить на вокзале, где

она будет ждать его, а в Тэнбридже, по всей вероятности, застанет Брауна -

Браун, как и он, ходил туда по четвергам. Обычно они там играли в шашки.

Общение Мэкхита с тэнбриджскими дамами в заведении госпожи Лексер

нуждалось, по его собственному мнению, в оправдании: он находил его в

специфике своей профессии. В этом доме он легче, чем где бы то ни было, мог

узнать все, что ему было нужно, про личную жизнь членов банды. Эти чисто

деловые визиты он иногда использовал и в видах развлечения, на которое он,

как холостяк, несомненно, имел некоторое право; что касается этой интимной

стороны дела, то Мэкхит, как он сам неоднократно повторял, ценил свои

регулярные, отличавшиеся педантичной точностью посещения одной и той же

тэнбриджской кофейни главным образом потому, что они стали для него

традицией, а уважение к традициям и охрана их, как известно, являются едва

ли не основною целью буржуазного уклада. Свои физиологические потребности

Мэкхит, отдав дань увлечениям молодости, охотно удовлетворял там, где он

имел возможность сочетать с ними те или иные радости домашнего или делового

порядка, то есть с женщинами, обладающими кое-какими средствами либо

состоящими с ним, подобно Фанни, в деловых отношениях.

Мэкхит сознавал, что его брак повредил ему в тех кругах, с которыми

была связана его деятельность в области товарозаготовок. Смерть Мэри Суэйер,

безусловно, произвела дурное, впечатление на некоторых людей. Они,

несомненно сидели теперь и говорили: "Мэк заелся. Он думает, что может уже

плевать на все".

Едва ли нашлись люди, которые могли бы засвидетельствовать под

присягой, что он всю жизнь именовался Макхитом, но, с другой стороны, никто

не мог бы доказать, что он тогда-то и тогда-то под тем-то и тем-то именем

учился в школе, там-то и там-то был портовым рабочим или конторщиком, там-то

и там-то - плотником. Так или иначе в любую минуту мог возникнуть слух, что

он - самый заурядный обыватель, и тогда понадобилась бы дорогостоящая и

чреватая последствиями кровавая баня большого масштаба, чтобы восстановить

тот полумрак, в котором человек только и имеет возможность обрастать жирком.

А он действительно оброс жирком и был склонен преимущественно к

интеллектуальной работе.

Итак, он отправился в Тэнбридж, чтобы кое-что разузнать и повидаться с

Брауном.

В нижние залы он даже не заглянул и сразу поднялся по скрипучей

лестнице на кухню. Две-три девицы пили там кофе. Толстая баба в панталонах

гладила белье. У окна играли в мельницу. Тощая носатая девица штопала гору

чулок. Все были полуодеты, только на одной был цветастый халат.

Когда Мэкхит вошел, его приветствовали дружным "алло". Все успели

прочесть газеты. На гладильной доске лежало интервью, которое он дал Гону.

Всем импонировало, что Мэкхит, несмотря ни на что, явился сюда, блюдя свой

четверг.

Брауна еще не было.

Мэкхиту подали кофе. Не снимая перчаток, он небрежно потянулся за

газетой.

- Сегодня вечером я уезжаю, - сказал он, углубившись в нее. - Мне сразу

пришло в голову: как глупо, что как раз сегодня мой четверг! Это ужасно -

иметь укоренившиеся привычки. Но не могу же я ради полицейских ищеек

отказываться от моих старых привычек! А то я уехал бы днем. Отчего это Браун

не идет?

Снизу, из комнат, раздался звонок. Толстая баба поставила утюг на

маленькую чугунную подставку, накинула ситцевый пеньюар и вышла к гостю.

Через пять минут она вернулась, послюнила палец, проверила, достаточно ли

еще горяч утюг, и вновь принялась гладить.

- Мэри Суэйер, надо думать, не твоя работа, - сказала она, как ему

показалось, презрительно.

- А что? - спросил он, внимательно посмотрев на нее.

- Мы решили, что ты теперь такими делами гнушаешься.

- Кто решил? - с интересом спросил Мэкхит.

Толстая баба успокоила его:

- Не надо волноваться, Мэк. Мало ли что болтают.

Мэк обладал превосходным чутьем. Он почувствовал, что в воздухе пахнет

гарью. Внезапно его охватило отвращение.

Сидя в грязной кухне и молча наблюдая за толстой бабой, которая не

переставала гладить, он задумался над своим положением так глубоко, как

давно уже не задумывался.

Почва, на которой он столько лет стоял и боролся, с некоторых пор

начала ускользать из-под ног. Этот сброд, поставлявший ему товары, не хотел

подчиняться его моральному авторитету.

Мэк внезапно вспомнил целый ряд характерных мелких черточек, на которые

он на протяжении нескольких недель почти не обращал внимания. Тогда-то и

там-то его категорические и тщательно продуманные распоряжения не были

выполнены с достаточной точностью; а потом верхушка организации пыталась

скрыть от него допущенные ею небрежности. В частности, после прекращения

"закупок" ему приходилось слышать - от того же Груча - о "недовольстве"

внизу. Этот сброд не годился для широко задуманных операций.

А теперь еще вдобавок выяснилось, что О'Хара просто игнорирует

важнейшие распоряжения.

Да и вообще поведение О'Хара с некоторых пор изменилось. Сегодня он

потребовал, чтобы доверенность была выдана ему. А когда ее получила Полли,

он не очень настойчиво возражал. Почему?

Горячая волна недоверия неожиданно захлестнула Мэкхита.

"Полли! - подумал он. - Что у них там такое, у Полли с О'Хара? Полли

получила доверенность. А что она с ней будет делать?" И вдруг он понял,

почему его с самого начала так мучило то, что произошло, когда они

возвращались домой с пикника на Темзе.

"Женщина, позволяющая так с собой обращаться при поверхностном

знакомстве, - сказал он себе с горечью, - вообще не может быть настоящей

подругой мужчины на жизненном пути. Она чрезмерно чувственна. А ведь это

дает себя знать не только в эротической области, на в первую очередь, как

оказывается, в деловой. Что она будет делать с доверенностью своего

законного супруга, если она не отвечает за собственные ноги? Вот тут-то и

выясняется, какое серьезное значение имеет верность жены".

Как быстро оба они примирились с его предстоящим отъездом! Ни намека на

"ятакпотебебудускучать". Еще бы! Ведь она - рассудительная женщина. Спасибо

за такую рассудительность!

Окончательно расстроившись, Мэкхит встал и поплелся в "канцелярию". Это

был ряд довольно просторных комнат с жесткой конторской мебелью, маленькими

столиками, на которых лежали папки, и обыкновенными диванами; комнаты

сдавались и без дивана - в этом случае его заменял стол с зеленой

промокательной бумагой. Дом этот имел одно большое удобство: тут можно было

попутно заниматься деловой корреспонденцией. Девицы были все до одной

опытные стенографистки. Дом посещался преимущественно деловыми людьми.

Мэкхит охотно продиктовал" бы несколько писем. Но только Дженни была в

курсе его корреспонденции и знала его привычки, - ей достаточно было

двух-трех заметок, чтобы составить для него письмо. А Дженни не было. Она

уехала с Блумзбери к морю. По-видимому, здесь все относились благожелательно

к столь блестящему ее возвышению.

Мэкхит, стоя у стены, приподнял заслонку в обоях и прислушался к

голосу, диктовавшему в соседней комнате;

- "...в силу этого не можем понять вашу точку зрения. Либо вы сдаете

"Сантос" по восемьдесят пять с половиной франков Антверпену, либо вы

снижаете назначенную вами неслыханную цену ("неслыханную" подчеркнуть), и

тогда мы берем на себя все таможенные расходы".

Мэкхит угрюмо вернулся в кухню и сел с тем же недовольным видом.

Он все еще ждал Брауна. От беседы с Брауном зависело, уедет он из

Лондона или нет. Все было подготовлено для его бегства. Груч будет ждать

-его на вокзале - надо полагать, вместе с Фанни. Но вот прошло еще полчаса,

стемнело, зажгли газ. Заведение постепенно оживлялось, а Брауна все не было.

Мэкхитом никто больше не интересовался. Он уныло сидел на кухне и клевал

носом.

Положение складывалось так, что он не мог уехать.

Сначала надо вновь прибрать к рукам ЦЗТ, а затем ликвидировать его. Ну

что это за обеспеченное существование, когда человек, преследуемый полицией,

не может даже спокойно уехать!

Что касается крупных дел с Коммерческим банком, то он, окруженный

сплошь ненадежными людьми и жуликами, несомненно, мог бы гораздо лучше

руководить ими из тюрьмы, чем из-за границы.

Острая потребность быть солидным охватила его. Некоторая доля честности

и уважения к заключенным договорам, наконец - просто вера в людей были

все-таки необходимы, когда речь шла о более или менее крупных делах. "Разве

бы честность ценилась так высоко, - спрашивал он себя, - если бы можно было

обойтись без нее? Ведь, в сущности говоря, весь буржуазный уклад держится на

ней.

Нужно сначала выжать из своих служащих все, что возможно, а потом

заняться честными и пристойными делами. Если нельзя верить собственному

компаньону, то как сосредоточиться на делах?"

Наконец, часов около семи, явился Браун.

Этот дом был самым удобным местом для их деловых встреч. Тут за Брауном

никто не следил. Было бы величайшей бестактностью пробраться сюда вслед за

чиновником Скотленд-Ярда! В конце концов, его частная жизнь никого не

касалась!

Браун сразу же стал осыпать его упреками.

- Почему ты все еще тут? - кричал он, бегая по комнате, как пойманный

тигр. - Я ведь велел передать тебе, что твои дела очень плохи. Следствие

ведет Бичер, а Бичер - самый ненадежный из всех моих чиновников. Когда он

нападает на след, его уже не удержать, он совершенно забывает о дисциплине.

Он готов арестовать собственного партнера по картам. Сегодня днем судебные

власти осматривали труп. Бичер произнес речь, и они установили факт

насильственной смерти. В основном подозрение падает на тебя. Самое скверное

в деле - шантажное письмо этой самой Суэйер: она же прямо угрожала тебе

разоблачениями о Ноже. Что ей было известно?

- Ничего, - сказал Мэк; он сидел на диване и перелистывал вечерние

газеты. - Она только догадывалась.

- А этот Фьюкумби?

- Служащий моего тестя, отставной солдат. Судя по всему, он в последнее

время подобрался к Мэри Суэйер.

Браун что-то записал на манжете.

- О'Хара сказал, что у вас есть алиби, но вы не можете предъявить его.

- Да. Протокол заседания наблюдательного совета. Никто не должен знать,

что оно состоялось.

- Единственное спасение в том, что докеры, встретившие Суэйер, видели

ее без спутника. Но твоя записка, назначающая ей свидание, - это нечто

ужасное! И она приобщена к делу.

Браун опять раскричался. Мэкхит должен немедленно уехать, сию же

минуту!

Мэкхит укоризненно взглянул на него.

- Я ожидал от тебя другого, Фредди, - заметил он сентиментально. - Я

ожидал, что ты иначе отнесешься ко мне, если я обращусь к тебе в тяжелую

минуту, когда все травят и предают меня. Памятуя о нашей дружбе, я

рассчитывал, что ты скажешь мне: "Вот тебе прибежище, Мак. Отдохни здесь!

Если ты потерял честь, то я тебе по крайней мере дам возможность спасти свое

состояние".

- Что это значит? - вскинулся Браун.

Мэкхит с грустью посмотрел на него.

- Я не могу руководить из-за границы моими делами. Как ты себе это

представляешь? Оппер говорит, что моя репутация погибла, если я сяду в

тюрьму; но я понял, что они ограбят меня до нитки, если я уеду за границу. Я

должен остаться на посту. Я должен сесть к тебе в тюрьму и вновь заняться

делами. Мне, как старой кляче, суждено умереть в упряжи, Фредди.

- Это невозможно, - пробурчал Браун, довольно, впрочем, нерешительно.

- Подумай о том, - напомнил ему Мэк, понизив голос, - что множество

маленьких людей доверило мне свою судьбу. В том числе и ты. Твои сбережения

тоже пропадут, если я уеду из Лондона. Ну ты, скажем, перенесешь эту потерю;

но есть другие, для которых она равносильна гибели.

Браун опять что-то пробурчал.

- Во всем виноват мой тесть, - пожаловался Мэк, - он меня терпеть не

может. Я никогда как следует не обращал внимания на его козни. Это, знаешь,

как с больным зубом. Вдруг он начинает давать о себе знать. Не обращаешь

внимания. Думаешь - может быть, пройдет. Хочется забыть о нем. И вдруг в

одно прекрасное утро всю щеку разнесло, точно опару!

Около часу просидели они вместе, и Браун, пригорюнившись, рассказал

все, что ему было известно о виновнике всех бед, господине Пичеме.

Господин Дж. Дж. Пичем для полиции не случайный знакомец. Его торговля

музыкальными инструментами уже неоднократно бывала предметом забот и

серьезных разговоров в полицейском управлении. Впервые - еще двенадцать лет

назад. Уже тогда была сделана попытка ликвидировать его предприятие, не

увенчавшаяся успехом. Браун рассказал Мэку, как это было.

- Мы имели точные сведения о том, что делается в его, лавке, и он знал,

что мы готовимся нанести ему удар. Он явился в управление. Он произнес

увертливую и бесстыдную речь о том, что нищета имеет право издавать

зловоние, И тому подобное. Мы, конечно, приказали ему убираться вон и

продолжали действовать. Вскоре мы заметили, что он тоже зашевелился. В ту

пору в Уайтчепеле, в одном из самых гнусных его кварталов, как раз

собирались открыть памятник какому-то филантропу, который занимался в этом

районе разными глупостями по части борьбы с алкоголизмом, - если не

ошибаюсь, он раздавал даром лимонад через нанятых им и тоже каким-то образом

спасенных девиц. На открытии памятника, огромной белой махины, должна была

присутствовать королева. Мы кое-как привели этот район в порядок. В своем

естественном виде, в каком он толкал своих обитателей на злоупотребление

алкоголем, он никак не был приспособлен к приему королевы. Несколько

гектолитров краски сделали чудеса. Мы превратили это позорное пятно в некое

подобие озелененной улицы. На месте свалок были разбиты детские площадки,

полуобвалившиеся дома приобрели уютный вид, самые скверные места мы прикрыли

гирляндами. Из логовищ, где обитали по двенадцать, по пятнадцать человек,

свисали флаги в восемь метров длиной; я еще помню, как жильцы жаловались,

что древки флагов занимают слишком много места в их каморках, - ведь эти

люди даже не стыдятся тех помойных ям, в которых они ютятся! Из одного

публичного дома мы выселили всех его обитательниц и повесили над его дверью

вывеску: "УБЕЖИЩЕ ДЛЯ ПАДШИХ ЖЕНЩИН"; в сущности, он и был им. Короче

говоря, мы сделали все, что было в наших силах, чтобы придать району

благообразный, спокойный, более или менее человеческий вид. И вот во время

предварительного осмотра его самим премьером произошел скандал. Из-за

новеньких цветочных горшков, украшавших окна свежевыкрашенных домов,

вынырнули знакомые омерзительные хари профессиональных нищих господина

Пичема. Их были сотни и тысячи. И покуда премьер ехал по улице, они пели

национальный гимн. А детей этого квартала мы даже не пытались как-нибудь

приукрасить; тут уж никого не обманешь: их тощих тел, искривленных рахитом,

не прикрыть никакими бархатными костюмчиками! Импортировать же детей наших

полицейских не имело смысла, - все равно в их ряды контрабандой пробрался бы

какой-нибудь местный ребенок и на вопрос розового толстяка премьера, сколько

ему лет, ответил бы, что ему не пять, как можно было бы предположить по его

росту, а шестнадцать. У самого памятника стояли недоразвитые подростки; из

их глазных впадин ухмылялись все пороки человечества. Они кучками выходили

из какого-то кабака, держа в руках воздушные шары и леденцы. Словом, осмотр

кончился оглушительным провалом, и мы выдали господину Пичему полицейское

разрешение. Мы сочли за лучшее больше с ним не связываться. И этот человек -

твой тесть! Это дело нешуточное, Мэк.

Браун в самом деле был озабочен. Он готовился к тяжелой борьбе. Браун

обладал множеством отрицательных свойств, но он был хорошим товарищем. Он

служил вместе с Мэком в Индии. Мэк мог рассчитывать на его верность.

- Верность, - не раз говаривал в тесном кругу начальник полиции, этот

старый рубака, - верность вы найдете только среди солдат. А почему? Ответ

весьма прост: без верности, солдату не обойтись. Про верного человека

говорят: с ним можно красть лошадей. В этом-то все и дело! Солдат должен

иметь возможность красть лошадей вместе с товарищем. Где не крадут лошадей,

там нет верности. Ясно? Когда человека гонят в штыковую атаку - обычно без

достаточных оснований, - когда человека заставляют рубить, колоть и душить,

то он должен быть уверен, что бок о бок с ним идет верный товарищ, что рядом

с ним - штык, который будет за него колоть, рубить и душить. Только в

подобных положениях проявляются высшие добродетели. Для солдата верность

вообще есть составная часть его профессии. Он верен не только одному

определенному товарищу. Он ведь не может сам выбирать себе взвод. Поэтому он

должен быть верным вообще. Штафирки этого не понимают. Они не понимают, как

это какой-нибудь генерал может быть верным сначала своему государю, а потом

республике, как, например, маршал Мак-Магон. Мак-Магон всегда будет хранить

верность. Если падет республика, он опять будет верен королю. И так до

бесконечности. В этом-то и заключается верность, только в этом!

Когда Мэкхит уходил, Браун уже более или менее примирился с решением

своего друга сесть в тюрьму. С облегчением отправился он диктовать письмо

начальнику тюрьмы.

Они договорились, что Мэк сам явится в полицейское управление. Но когда

он садился в омнибус, в его мозгу опять возникли мысли о Полли, которые

втайне мучили его уже несколько часов. Он изменил свое намерение и поехал в

Нанхед.

Он приехал домой около восьми часов. С удивлением увидел он, что в

комнате Полли горит свет. А между тем она давно уже должна была находиться в

родительском доме.

Перед садиком совершенно открыто разгуливали два сыщика.

Еще в одном окне вспыхнул свет. Полли, как видно, хозяйничала на кухне.

Стало быть, она собиралась ночевать тут.

Мэкхит решительно двинулся к подъезду. У садовой калитки его задержали.

Он кивнул, когда сзади на его плечо легла рука. Агенты разрешили ему

поговорить с женой.

Полли действительно стояла у плиты. Она тотчас же поняла, кто такие

спутники Мэка, но была крайне удивлена, что он не уехал из Лондона.

- Ты все еще не у родителей? - сердито спросил он, стоя на пороге

кухни.

- Нет, - спокойно ответила она, - я была у Фанни Крайслер.

- Ну и? - спросил он.

- Она едет в Швецию, - сказала она.

- А я не еду, - мрачно сказал он, - собери мне белье. Он отправился в

тюрьму, охваченный страшной тревогой, главным образом из-за Полли.

На следующее утро по поручению господина Пичема его посетил Уолли. Он

заговорил о разводе и дал Мэку понять, что в случае его согласия можно было

бы добыть оправдательный материал.

- На что вам этот процесс? - спросил адвокат. - Ваше предприятие

процветает. Дайте развод - и никакого процесса не будет. Мы располагаем

материалом, который может решить все. Господин Пичем хочет вернуть себе дочь

- вот единственное, что ему нужно.

Мэкхит резко отклонил это предложение. Он подчеркнул, что его брак -

брак по любви.

 

 

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ


Ах, они друзья приличий,

Не мешай им только впредь,

Коль они чужой добычей

Пожелают завладеть.

"Песенка начальника полиции"

ЛИСТЬЯ ЖЕЛТЕЮТ


Однажды ранним утром Полли Пичем, в замужестве госпожа Мэкхит,

вернулась в отчий дом. Несмотря на ранний час, она раздобыла одноконный

экипаж. Проезжая мимо городского парка, она заметила, что листва на дубах

уже пожелтела.

Внизу, в лавке, ее поразило царящее там волнение. Ее мать, окруженная

бледными от бессонной ночи швеями, ссорилась с Бири. На Персика она еле

взглянула. Кто-то отнес наверх ее багаж и через некоторое время подал ей

утренний кофе.

Ожидали обыска и уже в течение семи часов прятали все, что можно было

спрятать. Невостребованные безногими костыли, тележки особой конструкции с

потайными ящиками для ног и прежде всего солдатские мундиры вывозились из

лавки. Картотека была перенесена в недоступные подвальные помещения.

С полуночи были разосланы гонцы: им велено было передать нищим, чтобы

те утром не выходили на работу.

Только-только успели переправить парикмахерскую в соседний дом, как в

полдень явилась уголовная полиция.

Она разыскивала в первую очередь солдата Фьюкумби, который утром,

несмотря на вызов, не явился в полицию. Но солдата не нашли. Как пояснил

господин Пичем, он был накануне вечером уволен за непослушание.

Дом или, вернее, три дома напоминали, по словам Бичера, лисью нору; в

них помещались столярная и портняжная мастерские, специально обслуживавшие

нищих и поражавшие своими размерами.

Фьюкумби действительно переехал на несколько дней в маленькую портовую

гостиницу. Ему запретили выходить из комнаты, но с ним был его том

"Британской энциклопедии".

Собаками занялась Персик, довольная тем, что нашла себе работу. Отца

она увидела только на следующий день. Он держал себя с нею так, словно она

вовсе не уходила из дому.

Но после обеда явился Кокс, и когда он, поговорив с господином Пичемом,

вышел из конторы и столкнулся в прихожей с Полли, надевавшей шляпу, он

приветствовал ее с глубоким чувством.

- Однако, - сказал он проникновенно. - Персик расцвел! Вот что значит

юг!

Он схватил ее за обе руки и стал умолять, чтобы она сыграла ему на

рояле.

Позади него, у обитой жестью двери, стоял господин Пичем и смотрел на

Полли таким умоляющим взглядом, что она, не сказав ни слова, поднялась с

маклером наверх и сыграла ему "Монастырские колокола".

Когда маклер исчез и Полли уже собралась уходить, ежа увидела отца в

гостиной на втором этаже. Он сидел не шевелясь и смотрел в слепое окно.

Кокс сообщил ему, что дело с кораблями должно быть закончено в две

недели.

Маклер впервые намекнул, как он себе представляет ликвидацию этого

дала. Сначала Пичем должен ввести всю требуемую сумму, а потом будет

заключен брачный контракт, который дополнительно урегулирует денежные

взаимоотношения между Пичемом и Коксом, Таким образом, Пичем получит обратно

все, что он сам потерял на этом деле, а Кокс удовлетворится барышом в виде

приданого Полли.

Сначала внести всю сумму полностью! Это было ужасно!

Когда госпожа Пичем, вернулась домой, ей пришлось уложить мужа в

постель. Он еле говорил и с величайшим трудом поднялся по лестнице. Ночью он

совсем уже собрался умирать. Его жене пришлось вылить ему на грудь в области

сердца полбутылки арники. Он даже призадумался, не позвать ли врача!

На следующее утро он, еле волоча ноги, обошел дворы, где каждый камень

был им оплачен; теперь ему предстояло отдать их за разбухшие, гнилые

деревянные колоды, обманным образом ремонтировавшиеся за его счет в доках.

Чудовищно выгодное дело для тех, кто его задумал!

С расстояния пяти шагов, засунув руки в карманы, сдвинув котелок на

затылок, он невидящим взглядом смотрел на свою дочь, которая ухаживала за

собаками, стоя между двумя искалеченными деревцами с почти совсем уже желтой

листвой.

Неужели же ему так и не удастся извлечь из нее барыш и избежать

страшного разорения? Если бы ему вернули: Полли и дали возможность

предложить ее Коксу! Только связанный крепчайшими семейными узами, этот

опустившийся, преступный, грязный продавец несчастья возьмет его в долю.

Только омерзительная похоть такого человека способна толкнуть Пичема на этот

шаг. Быть может!

А этот Мэкхит предпочел сесть в тюрьму и влипнуть в сквернейший

процесс, лишь бы не выпустить свою добычу!

Ничем ломал себе голову, каким образом принудить его к разводу.

Что, если пойти к нему и сказать:

"Известно ли вам, что вы ограбили бедного человека? Вы, вероятно,

думаете: бедный - тем лучше! С бедным можно делать все что угодно. Но вы

заблуждаетесь, милостивый государь! Вы недооцениваете могущества бедных

людей! Вы, может быть, не знаете, что в нашем государстве они пользуются

теми же правами, что и богачи? Что слабый нуждается в защите, потому что в

противном случае он попадает под колеса? Подумайте хорошенько: у него нет

ничего, кроме этого равноправия!"

Часами придумывал он подобные речи. Но он не мог найти ни одного

по-настоящему убедительного аргумента. Он понимал, что ничто, абсолютно

ничто, кроме физического насилия, не может заставить мало-мальски разумного

человека отдать то, что он захватил.

Все утро Пичем боролся с собой. Потом из муки и слабости возникла мысль

прибегнуть к крайнему средству - предложить зятю деньги.

Маленький засаленный человек, подпольный адвокат из восточной части

города, явился от его имени к Мэкхиту.

Со второй фразы он прямо предложил ему денег, если господин Мэкхит даст

согласие на развод.

- Сколько? - спросил Мэкхит, недоверчиво усмехаясь.

Адвокат пробормотал что-то о нескольких сотнях фунтов.

- Передайте моему тестю, - промолвил Мэкхит, разглядывая его, как

интересное насекомое, - я слишком уважаю отца моей жены, чтобы серьезно

отнестись к подобному предложению. Я не могу допустить, что мой тесть в

самом деле верит, будто его дочь отдала руку и сердце человеку, способному

продать ее за пятьсот фунтов.

Адвокат смущенно поклонился и ушел.

Спустя несколько дней господин Мэкхит очутился в таком положении, в

котором он, пожалуй, отнесся бы внимательней к предложению подобного рода,

если бы названная сумма была увеличена вдвое.

Но маленький засаленный человек больше не появлялся. Такие предложения

повторяются в жизни не часто.

МЫСЛЬ СВОБОДНА


Мэкхита поместили в камеру, расположенную в пустынном коридоре. В свое

время она служила палатой для большого количества больных и была просторна и

высока. Света в ней тоже было достаточно, так как она имела два настоящих

окна.

Браун приказал устлать пол камеры большим красным ковром. На стене

висел даже портрет королевы Виктории.

Мэкхиту было разрешено выписывать газеты, но он неохотно читал их: все

они были полны трогательных описаний Мэри Суэйер, которая преподносилась

читателю как замечательная красотка. Еще неприятней были репортерские

описания лавки и убогого жилища, в котором она провела последние полгода

своей жизни.

О нем самом писали только несолидные листки, да и те избегали прямых

обвинений, предпочитая туманные намеки.

Ему было разрешено читать какие угодно книги, за исключением

порнографических, так как время от времени его навещал тюремный священник.

Зато он в любое время мог получить Библию.

Посетителей было мало, но не потому, что тюремное начальство возражало

против свиданий. О'Хара питал глубочайшее отвращение к этому дому. Он очень

не любил встречаться со старыми знакомыми. Ему еще предстояло провести

немало лет в подобном заведении. Фанни Крайслер тоже редко показывалась.

Что касается деятельности банды и положения д-лавок, то Мэкхит всецело

зависел от сведений, доставляемых ему Полли. Вместе с О'Хара она занималась

делами - преимущественно по вечерам - в кабинете Мэка в Нанхеде. Заключение<